Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 17)

– Согласны ли вы взять на себя эту обязанность? Вести протоколы наших собраний, хранить их в тайне и передать потомкам, когда наступит срок?

Кузьмин-Караваев почувствовал, как все взгляды обратились на него.

– Я… – начал он. – Это большая ответственность.

– Поэтому мы и спрашиваем вас.

Он помолчал.

– Я согласен, – сказал он. – Но при условии.

– Каком?

– Я не буду участвовать в действиях. Только фиксировать. Я не буду принимать решений, не буду голосовать, не буду выполнять поручения, связанные с… отстранением государя. Я – летописец. Не более.

Поливанов и Алексеев переглянулись.

– Договорились, – сказал Алексеев. – Вы – наш летописец.

– И свидетель, – добавил Поливанов. – Когда-нибудь ваши записи станут главным документом этой эпохи.

Кузьмин-Караваев кивнул.

Он ещё не знал, что этим «когда-нибудь» станет 2026 год.

И что его правнук будет сидеть в старой квартире на Петроградской и читать каждое его слово.

… Они пожали друг другу руки.

Рукопожатие было коротким, сухим, почти официальным – как при заключении любой служебной сделки. Только сделка эта была не служебная.

– Завтра я уезжаю в Могилёв, – сказал Алексеев. – Послезавтра – вы в Псков. Держите связь через генерала Рузского. Следующее собрание проведём в декабре, когда я вернусь.

– Тема? – спросил Поливанов.

– Та же. Престолонаследие. И… способы.

– Способы?

– Убеждения. Государя нужно подготовить. Постепенно, осторожно. Создать вокруг него атмосферу неизбежности. Пусть привыкнет к мысли, что отречение – единственный выход.

– А если не привыкнет?

Алексеев помолчал.

– Привыкнет, – сказал он. – Куда он денется.

Кузьмин-Караваев записал эту фразу.

Она показалась ему самой страшной из всего, что было сказано сегодня.

– Есть ещё одно обстоятельство, – сказал Поливанов, когда все уже вставали. – Мы должны дать слово.

– Слово? – переспросил Родзянко.

– Клятву. О неразглашении. Всё, что здесь говорилось, должно остаться между нами. Не только сейчас – всегда. До тех пор, пока мы сами не решим, что время говорить настало.

– И когда это будет? – спросил Гучков.

– Я предлагаю установить срок, – сказал Алексеев. – Чтобы у нас было время, а у будущих историков – возможность. Скажем… пятьдесят лет?

– Мало, – сказал Поливанов. – За пятьдесят лет многие из нас ещё будут живы. А живым свидетелям трудно молчать.

– Сто лет? – предложил великий князь.

Все переглянулись.

– Сто лет, – повторил Алексеев. – К 2000 году большинства из нас уже не будет в живых. Империя – если она сохранится – станет другой. А если нет…

– Если нет, – сказал Поливанов, – тем более. Пусть будущее знает правду.

– Согласны, – сказал Родзянко.

– Согласен, – сказал Гучков.

– Согласен, – сказал великий князь.

Все посмотрели на Кузьмина-Караваева.

– Я буду молчать, – сказал он. – Сто лет. Клянусь.

– Клянёмся, – повторили остальные.

Никто не перекрестился. Никто не призывал Бога в свидетели. Они были слишком умны, чтобы верить, что Бог на стороне заговорщиков.

Кузьмин-Караваев записал:

«15 октября 1915 года. 23:45. Принято единогласное решение: хранить тайну настоящего собрания и всех последующих до 2000 года. Протоколы опечатать и передать на хранение полковнику Кузьмину-Караваеву. Вскрыть по истечении срока или ранее – по единогласному решению всех участников»

Он поставил подпись.

Перо оставило на бумаге жирный, чуть расплывшийся след.

Чернила были чёрные, траурные.

… Кузьмин-Караваев сидел за столом в своей комнате в Пскове, перед ним лежала раскрытая тетрадь в синем коленкоровом переплёте. На часах – половина двенадцатого ночи, 10 ноября 1916 года.

Он смотрел на свои руки.

Те же руки, что год назад пожимали руку Алексееву, держали перо, выводили клятву на бумаге. Те же пальцы, что листали доклад Фёдорова, переворачивали страницы протоколов, запечатывали конверты сургучом.

За год они не изменились. Ни морщин, ни пигментных пятен, ни дрожи – только чернильное пятно на указательном пальце правой руки, вечное, несмываемое.

Но внутри всё изменилось.

Он посмотрел на свои ладони. Раскрыл их, словно собираясь поймать невидимую воду.

– Чисты ли вы? – спросил он шёпотом.

Руки молчали.

Он сжал их в кулаки.

Он взял тетрадь в синем переплёте, ту самую, в которой вёл личный дневник, отличный от официальных протоколов.

Обмакнул перо. Написал дату:

«10 ноября 1916 года. Поздно»

«Год назад я дал согласие стать протоколистом. Тогда я думал, что это просто работа. Фиксировать, записывать, хранить. Не вмешиваться. Не участвовать. Остаться в стороне.

Сегодня я понял: стороны нет.

Каждое слово, которое я записываю, делает меня соучастником. Каждая фраза, занесённая в протокол, – мой голос, даже если я молчу. Каждая буква – камень в стене, которую мы строим вокруг государя.

Я думал: я только свидетель. Но свидетель в суде – тоже часть процесса. Его показания могут оправдать или осудить.

Я веду протокол заговора. Я знаю имена, даты, планы. Я знаю, что Алексеев и Рузский уже не просто обсуждают – они готовятся. Я знаю, что великий князь, несмотря на свои сомнения, с ними. Я знаю, что Дума ждёт сигнала, а Гучков – только повода.