Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 16)

«…В марте 1915 года, за три дня до кончины великого князя Константина Константиновича, цесаревич сказал фрейлине И.: „Дядя К. скоро уедет от нас. Он очень устал“. Великий князь скончался от сердечного приступа 2 апреля. В июне того же года, во время посещения госпиталя, цесаревич остановился у койки тяжелораненого офицера и сказал: „Вы поправитесь. Вас ждут дома“. Офицер, которого врачи считали безнадёжным, пошёл на поправку и через три месяца вернулся в строй. Сам цесаревич объясняет такие случаи „чутьём“ или „догадкой“. Однако количество совпадений превышает статистически вероятное…»

– Достаточно, – сказал великий князь. – Я не желаю слушать эту ерунду.

– Это не ерунда, – возразил Поливанов. – Это документ, подписанный одним из самых авторитетных врачей России. Фёдоров не склонен к фантазиям. Если он пишет, что мальчик обладает необычными способностями, – значит, они есть.

– И что из этого следует? – спросил Гучков.

– То, что мы обсуждали в начале, – сказал Поливанов. – Наследник не просто болен. Он – неизвестность. Мы не знаем, кем он вырастет. Мы не знаем, как он будет использовать свои… таланты. Мы не знаем, простит ли он нам то, что мы сейчас замышляем.

– Значит, – медленно сказал Алексеев, – нам нужно сделать так, чтобы он никогда не стал императором.

– Или чтобы он никогда не узнал правды, – добавил Гучков.

Кузьмин-Караваев записывал, и перо его дрожало.

ВКЛЕЙКА: ФАКСИМИЛЕ

[В тетради, между страницами 12 и 13, был вклеен конверт из плотной бумаги. На конверте – от руки, чернилами, выцветшими до коричневого: «Копия. Для протокола. Не подлежит оглашению до 2000 г.». Внутри – сложенный вчетверо лист, исписанный с обеих сторон. Почерк аккуратный, каллиграфический, с наклоном вправо. Внизу – подпись и дата: «Лейб-медик С. П. Фёдоров. Царское Село, 12 сентября 1915 г.». ]

Ниже следует машинописная расшифровка, сделанная Верой Павловной:

«Дополнительные наблюдения (конфиденциально).

1. Способность цесаревича к предвидению проявляется нерегулярно, но с возрастом учащается. Наиболее часто – в периоды ремиссии, когда мальчик чувствует себя хорошо и много общается с окружающими. 2. Сам Алексей Николаевич не придаёт своим предсказаниям значения, считая их „игрой воображения“. На вопрос, откуда он знает, что случится, отвечает: „Я просто вижу. Это как картинка перед глазами“. 3. Императрица осведомлена об этих способностях, но предпочитает не обсуждать их. Император, по-видимому, не придаёт им веры. 4. Рекомендации: дальнейшее наблюдение; изоляция цесаревича от информации, которая может стимулировать его „видения“; ограничение круга общения; недопущение стрессовых ситуаций. 5. Особое мнение: я, нижеподписавшийся, не могу дать научного объяснения наблюдаемым феноменам. Однако факт их существования подтверждаю. Считаю своим долгом довести это до сведения лиц, ответственных за судьбу династии.

С. Фёдоров»

Когда чтение документа закончилось, в кабинете повисла тишина.

Кузьмин-Караваев смотрел на лица этих людей – генералов, сановников, великого князя – и видел на них одно выражение. Не страх. Страх был бы понятен. Это было другое.

Смятение.

Они привыкли управлять армиями, министерствами, империей. Они умели считать дивизии, снаряды, бюджеты. Они знали, как убедить, надавить, переиграть.

Но они не знали, что делать с ребёнком, который видит будущее.

– Простите, ваше императорское высочество, – сказал Кузьмин-Караваев, обращаясь к великому князю. – Разрешите вопрос?

Николай Николаевич кивнул.

– Вы знали об этом? О способностях Алексея Николаевича?

Великий князь помедлил.

– Я слышал разговоры. При дворе всегда ходят слухи. Я не придавал им значения.

– А теперь?

– Теперь я не знаю, что думать.

– Позвольте, – вмешался Гучков. – Полковник, вы задаёте не тот вопрос. Важно не то, верим мы в эти… феномены или нет. Важно то, что они есть. И что они представляют угрозу.

– Угрозу? – переспросил Кузьмин-Караваев. – Для кого?

– Для всех, – отрезал Гучков. – Для династии. Для государства. Для нас.

– Чем именно? Тем, что мальчик иногда угадывает события?

– Тем, что он угадывает их слишком точно. И тем, что он не умеет молчать.

– Он ребёнок, – сказал Кузьмин-Караваев. – Он не политик.

– Именно, – сказал Гучков. – Он ребёнок. А дети не умеют хранить тайны. Представьте, что он скажет кому-нибудь: «Я знаю, что вы хотите свергнуть моего отца». Или: «Я знаю, что вы боитесь меня». Что тогда?

– Тогда ему не поверят, – сказал Кузьмин-Караваев. – Примут за бред больного мальчика.

– А если поверят? – спросил Поливанов. – Если слух разойдётся? Если народ узнает, что наследник – не просто больной ребёнок, а… провидец? Ясновидящий? Это создаст вокруг него ореол мученика, пророка. Это усилит династию, которую мы пытаемся спасти, – и уничтожит нас.

– Значит, – медленно сказал Кузьмин-Караваев, – вас беспокоит не столько его способность, сколько то, что о ней могут узнать.

– Да, – сказал Поливанов. – Именно это.

Кузьмин-Караваев посмотрел на свои руки, сжимающие перо.

– И что вы предлагаете?

Никто не ответил.

Тишину нарушил великий князь.

– Я видел его месяц назад, – сказал он тихо. – В Царском. Я приехал с докладом к государю, зашёл к детям.

Он помолчал, глядя в огонь камина.

– Алексей сидел в кресле, читал книгу. Увидел меня, отложил книгу, посмотрел. И я вдруг понял: он знает. Знает, зачем я приехал. Знает, что я говорил государю накануне. Знает, что я думаю о его матери. Он ничего не сказал. Просто смотрел.

– И что вы почувствовали? – спросил Алексеев.

Великий князь повернулся к нему.

– Мне стало страшно, – сказал он. – Я генерал-адъютант, главнокомандующий, я воевал на трёх войнах, я видел смерть сотни раз. А тут – одиннадцатилетний мальчик, больной, с костылём. И мне стало страшно.

– Почему?

– Потому что он смотрит так, будто знает, когда мы лжём. Будто видит нас насквозь. Будто уже вынес приговор.

– Вы преувеличиваете, – сказал Гучков.

– Возможно, – согласился великий князь. – Но я не хочу, чтобы этот мальчик стал императором. Ни сейчас, ни через пять лет, ни через двадцать. Потому что он будет помнить.

– Что помнить?

– Всё.

Камин прогорел, угли тлели ровным малиновым светом. Кузьмин-Караваев записывал, и каждое слово ложилось на бумагу, как камень в фундамент здания, которое ещё никто не решился назвать заговором.

– Господа, – сказал Поливанов, возвращая разговор в деловое русло. – Мы отвлеклись. Нам нужно принять решение.

– Какое решение? – спросил Родзянко. – Мы говорим уже два часа, а конкретики – ноль.

– Конкретика будет, – сказал Алексеев. – Но сначала – организация. Мы не можем собираться вот так, бессистемно, без плана, без документов. Нам нужен координатор. Нам нужен аналитик. Нам нужен тот, кто будет вести хронику.

– Хронику? – переспросил Гучков.

– Да. Запись всего, что мы говорим, решаем, делаем. Чтобы в будущем, когда всё закончится, у нас было документальное свидетельство: мы не шайка заговорщиков, не изменники, не предатели. Мы – люди, пытавшиеся спасти Россию.

– И кому вы предлагаете вести эту хронику? – спросил Поливанов.

Алексеев посмотрел на Кузьмина-Караваева.

– Полковник, – сказал он. – Генерал Рузский рекомендовал вас как лучшего стенографа штаба. Вы владеете системой Габельсбергера?

– Так точно.

– И обычным шифром?

– Да.