Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 14)
И ниже, мельче:
«Алексей Николаевич – наследник»
Свеча догорела до половины.
Он задул её, чтобы сохранить на завтра.
В темноте было легче не видеть этого списка.
… Ночью ему приснился поезд.
Императорский поезд – сине-золотые вагоны, вензеля на дверях, часовые в парадной форме на каждой площадке. Он стоял у насыпи и смотрел, как состав медленно выезжает со станции, набирая ход.
В окнах мелькали лица. Адъютанты, министры, фрейлины. Кто-то читал, кто-то пил чай, кто-то смотрел в темноту, как и он сам.
В последнем вагоне, у окна, стоял государь.
Николай Александрович был в форме, без фуражки, светлые волосы прилизаны. Он смотрел не на перрон, не на провожающих – он смотрел вперёд, туда, куда уходил поезд, в чёрную ночь без фонарей и звёзд.
Кузьмин-Караваев хотел крикнуть: «Ваше величество, не уезжайте! Там ничего нет!».
Но поезд уже ушёл.
Только три красных огня в хвосте состава – один над другим, как три капли крови, – ещё горели в темноте.
Потом исчезли и они.
Он проснулся от собственного крика.
В комнате было холодно, дождь барабанил по стеклу, за стеной кашлял сосед – подполковник Дружинин, старый служака, потерявший сына.
Кузьмин-Караваев лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как стучит сердце.
Поезд ушёл.
Но ему почему-то казалось, что это он сам стоит у окна, смотрит в темноту и не знает, остановится ли состав когда-нибудь или будет ехать вечно, сквозь снег, сквозь войну, сквозь годы, в никуда.
За окном светало. Начинался новый день.
ГЛАВА 4. Протокол №1. Присутствие
Октябрь в Петрограде выдался сырой, ветреный, с обложными дождями, которые превращали улицы в месиво грязи и мокрого снега. Полковник Кузьмин-Караваев прибыл в столицу утром 15-го числа с докладом от генерала Рузского и рассчитывал к вечеру уехать обратно в Псков.
Но в департаменте его задержали.
– Александр Александрович, вас просят задержаться. Вечером, частным образом, в квартире генерала Поливанова. Будут некоторые лица.
– По какому вопросу?
– Узнаете на месте.
Он не стал переспрашивать. В военной контрразведке не принято задавать лишних вопросов.
Квартира Поливанова находилась на Моховой, в доме, принадлежавшем когда-то графам Шереметевым. Генерал от инфантерии, член Государственного совета, бывший военный министр – Поливанов имел репутацию человека умного, осторожного и, что важнее, умеющего хранить тайны.
Швейцар в ливрее принял шинель, фуражку, назвал фамилию – и Кузьмина-Караваева провели через анфиладу тёмных, пахнущих воском и старой мебелью комнат в кабинет хозяина.
Кабинет был большой, с высокими окнами, выходящими во двор-колодец. Горели только две лампы под зелёными абажурами – на письменном столе и на отдельном столике у стены, за которым уже сидел человек в форме генерал-адъютанта и быстро писал что-то в блокноте.
Кузьмин-Караваев узнал его сразу: начальник штаба Ставки, генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев.
– Садитесь, полковник, – сказал Поливанов, указывая на свободный стул. – Мы вас ждали.
Кузьмин-Караваев сел.
В кабинете было тепло, пахло сигарами и, странно, ландышами – видимо, от стоявшего на подоконнике флакона духов. За спиной Алексеева, в кресле у камина, сидел ещё один человек – генерал-адъютант, с усталым, болезненным лицом и седыми бакенбардами. Кузьмин-Караваев не сразу узнал великого князя Николая Николаевича.
– Мы собрали вас, – начал Поливанов, – для разговора, который, возможно, покажется вам преждевременным. Уверяю, это не так.
Он обвёл взглядом присутствующих. Кузьмин-Караваев только сейчас заметил, что в кабинете, кроме него и названных лиц, находятся ещё трое: председатель Государственной думы Родзянко – грузный, с тяжёлым подбородком, – и двое штатских, чьи лица показались знакомыми. Один из них, маленький, с бородкой клинышком, был Александр Иванович Гучков.
– Господа, – сказал Поливанов. – Я позволил себе пригласить полковника Кузьмина-Караваева по рекомендации генерала Рузского. Николай Владимирович аттестует его как человека исключительных способностей, абсолютной лояльности и, что для нас сейчас важнее всего, – умеющего молчать.
Кузьмин-Караваев почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он не любил, когда его хвалили в лицо.
– Полковник, – продолжил Поливанов, – мы стоим на пороге событий, которые могут изменить судьбу России. Император болен – не физически, но морально. Императрица находится под влиянием людей, чьи имена мы не хотим здесь называть. Армия теряет доверие к Верховному главнокомандующему. Дума утратила надежду на диалог с властью. Династия…
Он сделал паузу.
– Династия в опасности.
В камине треснуло полено. Великий князь Николай Николаевич качнул головой, но промолчал.
– Мы не заговорщики, – твёрдо сказал Алексеев, поднимая глаза от блокнота. – Мы не готовим переворот. Мы не ищем власти. Но мы не можем сидеть сложа руки, наблюдая, как страна катится в пропасть. Мы должны быть готовы.
– К чему? – спросил Кузьмин-Караваев.
Все посмотрели на него.
– К любому развитию событий, – сказал Поливанов. – И для этого нам нужен человек, который будет фиксировать всё, что мы здесь говорим и решаем. Не для отчёта начальству. Для истории.
– Для потомков, – добавил Гучков. – Чтобы, когда всё закончится, у нас было документальное свидетельство: мы никого не предавали. Мы пытались спасти то, что можно спасти.
– Вы хотите, чтобы я вёл протокол? – спросил Кузьмин-Караваев.
– Да, – сказал Поливанов. – Совершенно секретный. Ни одна бумага не должна покинуть этого кабинета. Только вы, только здесь, и только до тех пор, пока вы сами не решите, что время обнародования настало.
Кузьмин-Караваев молчал.
Он думал о присяге, данной императору. О чести офицера. О том, что разговор, который он слышит, уже есть государственная измена – даже если его участники называют себя патриотами.
Он думал о жене, мёрзнущей в нетопленой квартире. О солдатах, гибнущих в окопах. О мальчике в Царском Селе, который смотрит на мир глазами, в которых слишком много понимания.
– Я согласен, – сказал он. – При одном условии.
– Каком?
– Я не буду участвовать в действиях. Только фиксировать.
Поливанов и Алексеев переглянулись.
– Договорились, – сказал Алексеев.
Так полковник Кузьмин-Караваев стал протоколистом «Общества 13-ти».
Он раскрыл новую тетрадь – ту самую, в кожаном переплёте, которая через сто с лишним лет ляжет на стол его правнука – и обмакнул перо.
«Протокол №1. 15 октября 1915 года. Петроград, квартира генерала Поливанова. Присутствуют: генерал от инфантерии Алексеев М. В., генерал от инфантерии Поливанов А. А., генерал-адъютант великий князь Николай Николаевич, председатель Государственной думы Родзянко М. В., член Государственного совета Гучков А. И.,…»
Он записал всех тринадцать.
– Тема нашего собрания, – начал Поливанов, – сформулирована так: «Престолонаследие в условиях невозможности». Прошу высказываться.
Первым взял слово великий князь Николай Николаевич.
– Господа, я буду краток. Мой племянник, государь император, болен. Не телесно – душевно. Он потерял веру в себя, в династию, в Россию. Он слушает жену, а жена слушает проходимцев. Я люблю Ники, но я не могу смотреть, как он губит империю.