Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 13)
Но заменить уставшего императора – не значит заменить выдохшуюся лошадь в упряжке. Лошадь везёт, потому что её погоняют. А императора погонять некому. И нечем.
Снег падал на плечи, на фуражку, таял на лице.
Кузьмин-Караваев вспомнил другое: цесаревича Алексея на смотре кадетов в Царском Селе, летом 1915-го. Мальчик стоял у окна, опираясь на костыль, и смотрел на марширующих мальчишек. В его глазах была такая тоска, такое желание быть там, в строю, таким же, как все, – что у полковника защемило сердце.
Он тогда подумал: «Этот ребёнок никогда не станет императором. Потому что он слишком человечный».
Теперь он думал иначе.
«Этот ребёнок никогда не станет императором. Потому что они не позволят».
Он постоял ещё немного, стряхнул снег с фуражки и пошёл обратно в штаб.
На столе его ждал пакет.
Серый, казённый, сургучная печать с орлом. Гриф: «Совершенно секретно. Лично генералу Рузскому».
Кузьмин-Караваев расписался в получении, вскрыл, прочитал.
Это было письмо. Не шифровка, не телеграмма – именно письмо, написанное от руки, узнаваемым мелким почерком Алексеева.
«Дорогой Николай Владимирович,
в прошлой телеграмме я позволил себе намёк, который Вы, вероятно, поняли правильно. Но намёков недостаточно. Наступает время, когда нужно говорить прямо.
Я не знаю, сколько ещё продержится государь. Не в смысле здоровья – физически он крепок, – а в смысле воли. Последние месяцы он всё чаще говорит о том, что „устал“, „хотел бы покоя“, „думает о семье“. Это не просто слова. Это симптом.
Государь оставит трон – это вопрос времени. Меня волнует, кто его заменит.
Наследник, как Вы знаете, болен. Болезнь не смертельна, но она делает его невозможным кандидатом для правления в военное время. Регентство – вариант, но регентство при больном ребёнке создаст ещё больше проблем, чем мы имеем сейчас.
Остаётся великий князь Михаил Александрович. У него нет опыта, нет желания, но есть, по крайней мере, здоровье и вменяемость.
Я не призываю к бунту. Я призываю к размышлению.
Нам нужно быть готовыми. Когда – не знаю. Но, вероятно, раньше, чем мы думаем.
Ваш М. Алексеев
P.S. Сожгите это письмо после прочтения»
Кузьмин-Караваев перечитал дважды.
Потом сложил письмо в конверт, запечатал в новый пакет, надписал: «Генералу Рузскому. Лично».
Положил в портфель.
Сжигать не стал.
В коридоре, когда он шёл к Рузскому с пакетом, из полуоткрытой двери дежурной комнаты донёсся обрывок разговора.
– …а наследник опять не выходит. Говорят, с ноября лежит.
– Кровотечение?
– Да нет, вроде не кровотечение. Какая-то простуда. Но температура держится.
– Долго уже.
– Долго. Императрица никого не пускает, даже великих князей.
– А государь?
– Государь в Могилёве. Приезжал на три дня, уехал обратно.
Пауза.
– Знаешь, что я думаю? Если с мальчиком что-то случится… Ведь наследника-то больше нет. Только Михаил Александрович.
– А он?
– А что он? Морганатический брак, графиня Брасова, невенчанные дети… Не примут его. Ни армия, ни Дума, ни народ.
– Тогда кто?
– А никто. Конец династии.
Кузьмин-Караваев прошёл мимо двери, не замедляя шага.
Но слова запомнил.
«Конец династии».
Он вошёл в приёмную Рузского, положил пакет на стол секретарю.
– Генералу. Лично в руки.
– Слушаюсь.
Вышел.
В коридоре было темно, экономили электричество. Он шёл на ощупь, считая шаги: десять до поворота, двадцать до канцелярии, тридцать – и можно сесть за стол, уткнуться в бумаги, забыть этот разговор.
Не забыл.
В семь часов вечера в канцелярии погасили свет.
Экономия. Военная экономия. На фронте не хватает снарядов, в тылу – угля, в столице – хлеба, а здесь, в Пскове, – электричества. Империя, умирающая от тысячи маленьких недостач.
Кузьмин-Караваев зажёг свечу – восковую, тонкую, такие продавались в лавке на углу по пятаку за штуку. Света от неё было чуть, только чтобы не посадить пятно на мундир, когда подписываешь бумаги.
Он перебирал исходящие, ставил резолюции, проверял описи. Рутина. Спасительная рутина, которая не даёт думать.
Но свеча горела, и в её колеблющемся свете буквы начинали плыть, сливаться, превращаться в другие буквы.
«Государь устал».
«Заменить на время войны».
«Цесаревич не выходит».
«Конец династии».
Он отодвинул бумаги, взял чистый лист.
Написал:
«Алексеев, Рузский, великий князь Николай Николаевич, Родзянко, Гучков…»
Тринадцать имён. Тринадцать человек, которые собирались на квартире генерала Поливанова год назад и говорили о будущем России.
Тогда это казалось абстракцией. Теоретическим разговором интеллигентных людей, обеспокоенных судьбой отечества.
Теперь эти люди начинали действовать.
Кузьмин-Караваев посмотрел на список, помедлил – и дописал внизу:
«Кузьмин-Караваев А. А. – протоколист»