Василий Попков – Чудь белоглазая. Тайна рода Демидовых (страница 9)

Никита встретил его в избе. Отец и сын обнялись сухо, по-деловому. За плечами у Никиты – годы нечеловеческого напряжения, седина в бороде, глубокие складки у рта. За плечами у Акинфия – учеба в Москве, общение с иностранными инженерами, интриги при дворе и жгучее нетерпение.

– Ну, как дела, батюшка? – спросил Акинфий, снимая перчатки и бросая их на стол. Его взгляд скользнул по грубым счетам, по картам, висевшим на стене.

– Держимся, – отрезал Никита. – Мороз душит. Люди мрут как мухи. Но плавим. Царю отгрузили третью партию ядер.

– Ядра… – Акинфий произнес это слово с легкой усмешкой. – Это хорошо. Но я читал отчеты. И слышал кое-что по дороге. Слухи.

– Какие слухи? – Никита налил себе квасу, сыну не предложил.

– О шаре серебряном. О древнем карлике в кольчуге. О… подменыше. – Акинфий выдержал паузу, наблюдая за лицом отца. – В Тобольске в канцелярии шептались. Будто на Невьянском заводе не только железо льют, но и с нечистой силой знаются.

– Всякий сброд несет что попало, – буркнул Никита, но Акинфий заметил, как напряглись его пальцы, сжимающие кружку.

– Возможно. Но дыма без огня не бывает. Покажи мне, отец, не только домны. Покажи мне это. Места, где нашли. Где копают. Где… случаются чудеса.

Так начался их конфликт. Не открытый, не громкий. Холодный, как уральская зима, и глубокий, как невьянские шахты.

Никита видел в сыне выскочку, недооценивающего титанический труд основания. Для него завод был крепостью, которую он отбил у дикой природы и суеверий. Каждое бревно, каждый кирпич, каждый работник были ценой его здоровья, его воли. Он говорил о дисциплине, о выплавке, о логистике. Он видел угрозу в болезнях, в бунтах, в царских чиновниках. А в «чудесах» видел лишь досадную помеху, сорную траву суеверия, которую надо выжечь каленым железом прагматизма.

Акинфий же смотрел дальше и… глубже. Для него завод был не крепостью, а плацдармом. Точкой опоры, с которой можно перевернуть весь этот край. Его манили не отгруженные ядра, а потенциал. Он слушал рассказы отца о «чудских копях», о странных находках, о болезнях и видениях – и в его глазах вспыхивал не страх, а азарт. Он видел в этом не чепуху, а информацию. Ключи. Указатели.

Через несколько дней после приезда он потребовал карты. Все, что были. И не только официальные чертежи рудных пластов. Он приказал Елисею, своему писцу, ходить по кабакам, подпаивать старых рабочих, сторожей, даже охотников-манси, и записывать все, что они знают о «особых местах». О горах, где «земля звенит». О пещерах, откуда «дует теплый ветер зимой». О старых, заваленных ходах, про которые говорят, что они «не от людей».

И особо, чаще всего, в этих рассказах всплывало одно название. Азов-гора.

О ней говорили с придыханием и страхом. Говорили, что это не просто гора, а древнее капище, место силы. Что ее вершина плоская, будто срезана гигантским ножом. Что по ночам на ней видны огни – не костры, а блуждающие, холодные огоньки. Что охотники обходят ее стороной, потому что там теряются собаки, а у людей сбивается с пути разум. Говорили, что именно под Азов-горой находятся самые богатые, самые древние копи чуди, откуда они добывали не железо, а «серебро, что светится изнутри». И говорили, что сама гора стережет эти сокровища, и того, кто посмеет их потревожить, она либо убьет, либо сведет с ума.

Для Никиты эти рассказы были еще одним подтверждением дикости края. Для Акинфия – картой с жирной крестиком, на которой написано «КЛАД».

Он засел в конторе, раскинув перед собой все собранные Елисеем записи и смутные, самодельные карты. Он сопоставлял, искал закономерности. И вот что он заметил: все старые «чудские ямы», все места, где были найдены следы древней добычи, тяготели к определенным возвышенностям, к грядам холмов. И Азов-гора была самой высокой, самой центральной точкой в этой системе. Как пуповина. Как сердце.

– Батюшка, – сказал он однажды за ужином, прерывая молчание, – нам нужно заложить разведочную партию к Азов-горе.

Никита, жевавший грубый хлеб, остановился. Посмотрел на сына поверх чашки.

– Зачем?

– Там могут быть руды, каких мы еще не видели. По всем рассказам – это центр древних работ. Значит, там самое богатое месторождение.

– Там центр болот и сумасшествия, – отрезал Никита. – Дороги нет. Зимой – снега по пояс. Весной – топи. Людей туда не загонишь. Да и не надо. У нас здесь руды на сто лет. Зачем лезть в волчью пасть?

– Чтобы получить не в сто, а в тысячу раз больше! – Акинфий ударил кулаком по столу. Его глаза горели. – Ты же сам говоришь, царь требует все больше! Он строит флот, воюет! Ему нужно не просто железо. Ему нужно лучшее железо. А может, и не только железо. Может, там есть то, что светится – «серебро» из легенд. Представь, батюшка, если мы найдем не просто руду, а новую, неизвестную породу? Мы станем незаменимыми! Нас вознесут выше Строгановых!

– Легенды, – презрительно бросил Никита. – Ты, как малый ребенок, за сказками гоняешься. Дело надо делать, а не ветер ловить.

– Это не ветер! Это след! – Акинфий вскочил. – След целой цивилизации, которая знала о металлах больше нас! Мы можем использовать их знания! Твой Степан, этот полоумный… он же на что-то указывает! Он что-то знает! Его нужно не гнать, а выспрашивать! Допрашивать, если надо!

Услышав имя Степана, Никита помрачнел окончательно.

– Степан – больной человек. У него в голове ветер гуляет. Как по мне он и так делу мешает.

– Мешает тебе. А мне может помочь. Я с ним поговорю.

И Акинфий пошел. Не на завод, не в шахту. Он пошел на самый край слободы, к покосившейся баньке, где ютился Рудознатец. Фома, его тень, шел сзади, держа руку на эфесе шпаги.

Акинфий постучал. Дверь открылась не сразу. Пахнуло сыростью, дымом и чем-то еще – горьким, травяным. Степан стоял на пороге. Он выглядел еще хуже, чем год назад. Он осунулся, глаза глубоко провалились, а левая рука, замотанная в грязные тряпки, была прижата к груди. Но в его взгляде, встретившемся со взглядом Акинфия, не было ни страха, ни подобострастия. Была та же отрешенная, древняя печаль.

– Ты Степан? Рудознатец?

Тот кивнул.

– Я Акинфий Демидов. Сын. Хочу поговорить о горах. Об Азов-горе.

Степан молча отступил, пропуская его внутрь. Банька была пуста, кроме охапки сена в углу, кострища на земляном полу и нескольких странных предметов на полке: камни необычной формы, ветки, скрученные в узлы, чаша с темной жидкостью.

Акинфий, не смущаясь, сел на чурбак. Фома остался у двери.

– Расскажи, что ты знаешь об Азов-горе. Все.

Степан долго молчал, глядя на тлеющие угли. Потом начал говорить. Голос его был монотонным, как будто он читал по памяти древний текст.

– Гора-страж. Гора-сердце. Под ней не руда лежит. Под ней… сон. Долгий сон тех, кто был раньше. Они ушли туда, когда пришли шумные люди. Запечатали ходы. Но печать… не железная. Она из тишины и памяти. Кто нарушит тишину – разбудит память. А память может быть… тяжелой.

– Что значит «память может быть тяжелой»? – пристально смотрел на него Акинфий.

– Земля помнит все. Каждый удар кирки. Каждый вздох в темноте. Каждую слезу. И когда памяти становится слишком много… она ищет выхода. Иногда – родником. Иногда – обвалом. А иногда… через тех, кто чувствует. Через детей. Через безумцев. Через тех, у кого душа тонка, как паутина. – Степан посмотрел на свою замотанную руку. – Азов-гора – место, где память земли лежит толще всего. Как годовые кольца у дерева. Тысячи лет. Десятки тысяч. Там копали. Там пели. Там… хоронили.

– Хоронили что? Сокровища? – не удержался Акинфий.

Степан медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде жалости.

– Не сокровища. Знания. Огни, что горели без дров. Воды, что лечили раны. Камни, что говорили. Они это похоронили, когда уходили. Чтобы не досталось таким, как мы. Потому что мы… сломаем. Не поймем. Используем во зло.

– Кто сказал, что мы сломаем? – Акинфий наклонился вперед. Его голос зазвучал убедительно, горячо. – Может, мы как раз те, кто сможет это понять? Мы – новые. У нас есть науки. Инженеры. Мы можем разгадать их секреты! Мы можем не просто взять, а продолжить! Сделать то, о чем они и мечтать не могли!

Это была ересь. Кошмарная, богохульная мысль – не бояться древних, а учиться у них. Не отступать перед их проклятиями, а овладевать их могуществом.

Степан смотрел на него долго и пристально. Потом встал, подошел к полке, взял один из камней – темный, с прожилками, похожими на застывшие молнии. Протянул его Акинфию.

– Возьми.

Акинфий взял. Камень был неожиданно тяжелым и… теплым. Не от печки. Изнутри.

– Что это?

– Кусок горы. Не Азовской. Другой. Он помнит огонь. Глубинный огнь. Тот, что плавит не железо, а душу. – Степан отвернулся. – Уходи, молодой Демидов. Ты не понимаешь, в какую игру играешь. Твой отец боится и потому осторожен. Ты не боишься. И это страшнее. Ты разбудишь то, что усыпить снова будет нельзя. И первым, кого оно сожрет, будешь ты.

Акинфий вышел из баньки с камнем в руке. Камень продолжал излучать слабое, почти неощутимое тепло. Слова Степана не испугали его. Они взволновали. Они подтвердили его догадки. Здесь, в этой глуши, действительно было нечто большее, чем железо. Была сила. Древняя, непонятая, но сила. И он, Акинфий, чувствовал себя тем человеком, который сможет ее обуздать.