Василий Попков – Чудь белоглазая. Тайна рода Демидовых (страница 10)

Он вернулся к отцу с новыми аргументами. С «показаниями» Степана, которые он, естественно, истолковал по-своему.

– Он подтверждает! Там действительно что-то есть! Не просто сказки! Знания! Технологии!

– Он подтверждает, что там опасно! – кричал в ответ Никита. Их ссора в тот день была первой по-настоящему громкой. – Ты слышишь себя? «Технологии»! «Сила»! Ты как тот алхимик, что ищет философский камень! Дело, Акинфий! Надо делать дело, а не гоняться за призраками!

– Дело, которое ты делаешь, убого! – парировал Акинфий, его лицо исказила презрительная усмешка. – Ты копаешь там, где легко. Где уже все выкопано до нас этими… карликами! Надо идти туда, куда они не пускают! Где они спрятали самое ценное! И я пойду. С тобой или без тебя.

Это была прямая угроза неповиновения. Никита видел в сыне свое продолжение, свою кровь, свою волю. Но он видел и другое – безрассудство, граничащее с безумием, ту «тонкость души», о которой говорил Степан, но обращенную не к мистике, а к жадности.

В конце концов, Никита, стиснув зубы, пошел на уступки. Не потому, что поверил. А потому, что понял – Акинфия не удержать. Лучше пусть действует под присмотром.

– Хорошо. Весной. Когда сойдет снег. Соберешь небольшую партию. Десять человек. На разведку. Только на разведку. Без копания, без взрывов. Посмотреть, оценить. И все. И Степана с собой не брать. Он там с ума окончательно сойдет.

Акинфий согласился. Внешне. Но в душе он уже строил другие планы. Он не собирался ждать весны. И не собирался брать десять человек. Он решил пойти сам. С Фомой. Сейчас. Пока отец занят заводами, пока все замерзло и можно пройти по льду болот.

Его одержимость Азов-горой стала наваждением. По ночам он изучал карты, водил пальцем по схематичным рисункам, которые Елисей рисовал со слов стариков. Он расспрашивал всех, кто хоть что-то слышал. Он узнал, что у подножия горы есть «Говорящий камень» – огромный валун, на котором, по преданию, чуди оставляли послания. Что на самой вершине, на плоской площадке, иногда находят странные, оплавленные куски кварца, будто от гигантского жара. Что из расщелин у основания зимой идет пар, и вокруг них не ложится снег.

Для него это были не страшилки. Это были технические характеристики. Аномалии, указывающие на активность в недрах. На тепло. Возможно, на выход рудных газов. Или на что-то еще.

Через неделю после ссоры с отцом, в ясную, морозную ночь, когда луна висела над лесом огромным ледяным диском, Акинфий и Фома, снаряженные как на долгую охоту, украдкой выскользнули из слободы и двинулись на северо-восток, туда, где темным зубцом на фоне звездного неба высилась силуэтом Азов-гора.

Акинфий шел впереди, его дыхание клубилось белым паром. Он не чувствовал холода. Он горел изнутри. Он был на пороге открытия. Он был уверен, что сейчас, вот в эту самую ночь, он найдет то, что сделает его имя бессмертным. Он сжимал в руке теплый камень, подаренный Степаном. Он был его талисманом. Его проводником.

Он не знал, что в это самое время Степан, стоявший на пороге своей баньки и смотревший в ту же сторону, на ту же луну над той же горой, тихо шептал, обращаясь не к нему, а к темным силуэтам леса и к самой горе:

«Идет… Новый… Слухом не обременен. Сердцем пуст. Глаза горят чужим огнем. Прими его, гора. Покажи ему. Что захочешь. Только… пощади других. Пощади тех, кто просто боится и работает. Он один идет на встречу. Он один и ответит».

И ветер, подхватив этот шепот, понес его к черному, молчаливому силуэту Азов-горы, которая, казалось, в эту лунную ночь стала еще выше, еще мрачней, еще более бдительной.

Конфликт был задан. Старая осторожность и новая, слепая дерзость сошлись в непримиримом противостоянии. И гора, хранящая свои тайны, ждала того, кто осмелится постучаться в ее древние, запечатанные врата.

Глава 6. Говорящая гора (1707 г.)

Апрель 1707 года на Урале был временем предательства. Земля, казалось, не могла решить, принадлежит ли она еще зиме или уже весне. Днем под робким солнцем чернели проталины, с крыш звонко капало, а дороги превращались в реки липкой, бурой грязи. Ночью же мороз возвращался со свирепой силой, сковывая все железной хваткой, покрывая мир хрустящим, злым настом. Лес стоял мокрый и голый, обнажая скрюченные, темные ветви, похожие на скелеты гигантских существ. Воздух был насыщен запахом гниющего прошлогоднего листа, талой воды и далекого, едкого дыма заводских труб.

Именно в это время неустойчивого равновесия, когда природа была на распутье, Акинфий Демидов привел свой приговор в исполнение.

Он ждал не всю зиму. Он ждал до тех пор, пока не убедился, что отец с головой погрузился в проблемы весенней распутицы: ремонт плотины, подвоз угля, бесконечные споры с поставщиками. Как только внимание Никиты отвлеклось, Акинфий начал действовать.

Он собрал не десять человек, как договаривались с отцом, а пятерых. Но каких! Это были не обычные рабочие. Это были отбросы невьянской слободы, люди без роду и племени, готовые на все за двойную пайку и обещание доли в «несметных находках». Бывший каторжник Левка, силач с лицом, изуродованным оспой и ножом. Двое братьев-беглых, Сашка и Прошка, молчаливые и дикие, как лесные волки. Старый солдат Артемич, прошедший к тому времени три войны и спившийся в чине, но еще крепкий и беспринципный. И, конечно, верный Фома, тень и меч Акинфия. Сам Акинфий шел во главе этого маленького, жутковатого отряда, одетый в прочный дорожный кафтан, с дорогим кремниевым пистолетом за поясом и подаренным Степаном теплым камнем в кармане.

Они вышли на рассвете, когда слобода еще спала, утопая в предрассветном тумане и хриплом храпе. Шли быстро, почти бесшумно, обходя грязные улицы, углубляясь в лес по едва заметной звериной тропе, которую Акинфий высмотрел и запомнил еще зимой. За спинами у них оставался гул завода, который постепенно растворился в шелесте мокрых ветвей и хрусте подтаявшего наста.

Дорога к Азов-горе была не просто трудной. Она была враждебной. Казалось, сам лес сопротивлялся им. Колючие ветви хлестали по лицам, корни норовили подставить подножку, непролазные завалы бурелома заставляли делать долгие обходы. Грязь засасывала сапоги выше колен. Но Акинфий не сбавлял темпа. Его глаза горели фанатичной решимостью. Он шел, сверяясь с самодельной картой и компасом, который выписал из Москвы. Он почти не разговаривал с людьми, лишь отдавал короткие, четкие команды. Он был не начальником экспедиции, а ее духом.

К вечеру первого дня они вышли к подножию.

Азов-гора вблизи была еще внушительней, чем вдали. Это был не пологий холм, а мощный, мрачный скальный массив, поросший у основания чахлым, кривым лесом. Вершина ее и вправду казалась срезанной, образовывая неестественно ровную площадку, будто гигантский стол. От самой горы веяло холодом, не апрельским, а глубинным, вечным. Воздух здесь был чище, тише, но в этой тишине чувствовалось напряжение, будто они вошли в святилище, где нельзя шуметь.

– Вот он, Говорящий камень, – хрипло произнес Артемич, указывая на огромный, поросший лишайником валун у самого края леса. Камень был размером с избу, и на его поверхности, если приглядеться, угадывались выветренные, сглаженные веками углубления, похожие на какие-то знаки.

Акинфий подошел, провел рукой по шершавой поверхности. Камень был ледяным.

– Разбиваем лагерь здесь, – приказал он. – Недалеко от воды. – Он кивнул на шум ручья, стекавшего с горы. Вода в нем была необычно прозрачной и холодной, с легким металлическим привкусом.

Левка и братья молча принялись рубить хворост для костра, расчищать площадку. Фома, недоверчиво оглядывая темнеющие склоны, встал на стражу. Артемич, достав из котомки чарку и маленький бочонок со спиртом, присел на корточки, наблюдая за Акинфием.

Тот не сидел на месте. Он ходил вокруг Говорящего камня, изучал подножье горы, искал следы – любые следы – древней деятельности. И нашел. Неподалеку, под слоем хвои и прошлогодней листвы, он наткнулся на полузасыпанный вход в расщелину. Он был узким, человеку пройти можно было только боком, но явно искусственного происхождения – края были подтесаны. Из расщелины тянуло тем же холодом и слабым, едва уловимым запахом… озона и влажного камня.

Сердце Акинфия забилось чаще. Вот оно. Дверь.

Он вернулся к костру, где уже кипел котелок с похлебкой. Люди ели молча, поглядывая на темный силуэт горы, которая теперь, в сумерках, казалась исполинским стражем, нависшим над их жалким лагерем. Даже братья-волки, обычно такие бесстрашные, притихли.

– Завтра, – сказал Акинфий, ломая хлеб, – пойдем внутрь. В эту расщелину. Будем исследовать.

– А если завалено? – пробурчал Левка.

– Разберем. Если нужно – взорвем. Порох есть.

– Мне не нравится это место, – неожиданно сказал Артемич, отпивая из чарки. Его голос был глух, но тверд. – Тишина здесь мертвая. И вода… металлом отдает. Как кровь.

– Ты боишься? – холодно спросил Акинфий.

– Я много чего боюсь, молодой барин. Войны, голода, начальства. Но это… это другое. Это как перед боем, когда знаешь, что не выйдешь живым. Земля здесь не держит. Воздух не греет.

– Суеверия, – отмахнулся Акинфий, но в его голосе не было прежней уверенности. Он и сам чувствовал эту гнетущую атмосферу. Но для него это было не предупреждением, а вызовом. Доказательством того, что они близки к чему-то важному.