Василий Попков – Чудь белоглазая. Тайна рода Демидовых (страница 8)

Страх в слободе нарастал. Теперь уже не только из-за болезней и обвалов. Теперь он обрел лицо. Бледное, молчаливое, с глазами цвета тумана.

Именно в этой атмосфере всеобщей нервозности и родилась дерзость, которая обернулась катастрофой.

Был в артели углежогов парень по прозвищу Ярь. Бывший солдат, сосланный за буйство, здоровенный, насмешливый и абсолютно бесстрашный, потому что считал, что видел в войне все виды смерти и ничего сверхъестественного нет. Он громче всех смеялся над «подменышем» и над трусостью мужиков.

– Бабы дуры, старики выжили из ума! – орал он в кабаке, хлопая чаркой по столу. – Ребенок хилый родился, ну и что? А вы – «чудь, подземелье»! Да я ту шахту, где ваша чудь сгнила, одной левой выворочу! И этого молчуна вашего в печь доменную швырну – посмотрим, запищит!

Его пытались унять, заткнуть ему рот. Но Ярь был пьян и зол на весь белый свет. Он вывалился из кабака и, шатаясь, пошел не в барак, а в сторону избы Трофима.

– Где тут у вас дитё чудиное? – ревел он, ломая плетень. – Покажите-ка мне его! Я с ним поговорю!

Он вломился в избу, где перепуганные Трофим и Арина пытались заслонить колыбель. Ярь отшвырнул Трофима, как щенка, и наклонился над люлькой.

Потап лежал, не спал. Его молочные глаза смотрели прямо на громилу. И в этом взгляде не было ни страха, ни любопытства. Была пустота. Бездонная и холодная.

– Ага! – ухмыльнулся Ярь. – Видал я таких. Болен головой. Щас я тебя…

Он не успел договорить. Его взгляд скользнул по стене, где как раз проступал свежий, влажный узор – на этот раз сложный, похожий на спиральную галактику или на схему лабиринта. Ярь замер. Его пьяная бравада куда-то испарилась. Он смотрел на знак, и лицо его медленно менялось. Наглая усмешка сползла, уступив место недоумению, потом – настороженности, и, наконец, животному, первобытному страху.

– Что… что это? – прошептал он.

Никто не ответил. Ярь отшатнулся от колыбели, будто обжегшись. Он выбежал из избы, не закрывая за собой дверь, и исчез в ночном тумане.

Его больше не видели до утра.

Нашли его на рассвете стражники, обходившие периметр завода. Он сидел, прислонившись к крепи у входа в ту самую, «граничную» шахту. Он был жив, но это было хуже смерти.

Ярь сидел, обхватив колени, и безостановочно, монотонно качался вперед-назад. Его глаза были широко раскрыты и налиты таким ужасом, что, казалось, вот-вот лопнут. Слюна тонкой нитью стекала из уголка рта. Он был мокрый насквозь, будто прошел сквозь водопад, а его одежда и волосы были покрыты мельчайшей, серебристой пылью, что иногда находили у колыбели Потапа.

Он не реагировал на оклики, на толчки. Он смотрел в пространство перед собой и что-то бормотал. Сначала неразборчиво. Потом стражники, наклонившись, разобрали отдельные слова и обрывки фраз. От них кровь стыла в жилах.

– …маленькие… куют… не молотом… поют… – бормотал Ярь. – Железо поет… высоко… тонко… больно ушам… Они смотрят… глаза большие… не отвести… Вода светится… и по ней ходят… Там город… из света и звона… Он сказал… дитя сказало… что мы воры… что мы разорвали песню… Теперь они допоют… они допоют нас…

Он снова замолкал, потом начинал выть, тихо, по-волчьи, зажимая уши ладонями: – Не пойте! Не пойте! Хватит!

Его привели к Демидову. Никита вышел на крыльцо, холодно оглядел обезумевшего парня. Лицо хозяина было непроницаемо.

– Пьян был. В шахту свалился. Контузило, – отчеканил он. – Отвести в избу к лекарю. Пусть успокоит.

– Барин, да он же… – начал один из стражников, но встретил взгляд Демидова и замолчал.

– Он болен, – повторил Никита с ледяной твердостью. – И болтовня его – бред горячешного. Чтобы никто не смел эти сказки повторять. Понятно? А этого… – он кивнул на Яря, который теперь смеялся, беззвучно, сотрясаясь всем телом, – как придет в себя – в кандалы и на лесозаготовку. На север. Подальше отсюда. Чтобы духу его здесь не было.

Приказ был выполнен. Яря увели. Его истошный смех еще долго был слышен из-за дверей лечебной избы, пока немец не вколол ему какую-то одурманивающую микстуру.

Но запереть рот всем свидетелям было нельзя. История о том, как самый буйный насмешник сошел с ума за одну ночь, увидев «знак» и, возможно, само подземное царство, облетела слободу со скоростью лесного пожара. Теперь уже не просто шептались. Открыто говорили, что «чудь пробралась в поселок», что она «глазами младенца смотрит», а «устами безумца говорит». Что они не просто ушли. Они вернулись. В другом виде. И требуют что-то. Или готовят что-то.

Трофиму с семьей стало невыносимо жить. На них показывали пальцами. В их избу боялись заходить. Арина сходила с ума от страха за ребенка и от тоски по своему, настоящему, которого, как она теперь верила, унесли. Сам Потап продолжал лежать в колыбели, тихий, холодный, временами выводящий на стенах свои непонятные послания. Он как будто и не замечал бури, которую вызвало его появление на свет.

Никита Демидов, вернувшись в свою избу, долго сидел в темноте, не зажигая свечи. Он слышал доносящийся из поселка гул встревоженных голосов. Он видел в окно, как люди кучками обсуждают что-то, оглядываясь на его дом. Он понимал, что на этот раз дело не в обычной суеверной чепухе. Что-то произошло. Что-то материальное. Испуганный рабочий – это одно. Безумец, говорящий о «поющем железе» и «маленьких кузнецах» – это уже другое. Это был прорыв. Прорыв того, что он так яростно отрицал, в реальный мир.

Он подошел к тяжелому сундуку, стоявшему в углу. Открыл его. Среди бумаг и образцов руд лежал один из тех серебряных шаров. Не все он отправил царю. Один оставил «для изучения». Он взял его в руку. Холод, как всегда, обжег ладонь. Шар лежал инертно, лишь слабо мерцая в темноте.

«Песня железа…» – пронеслись в голове слова безумного Яря.

Демидов с силой швырнул шар обратно в сундук. Звонкий удар металла о дерево прозвучал в тишине, как выстрел.

– Бред, – сказал он вслух, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Было раздражение. Раздражение генерала, чья идеально выстроенная оборона вдруг дала трещину в самом неожиданном месте.

Он подошел к окну, распахнул его. Влажный, туманный воздух ворвался в комнату. Из поселка доносился плач ребенка – обычного, человеческого. И чей-то испуганный крик: «Ой, смотрите! На избе Трофима опять знаки! Целую карту вывел!»

Никита захлопнул окно. Его лицо, освещенное теперь единственной свечой, было похоже на маску из желтого воска. В глазах боролись решимость и тень страха, который он презирал. Страха перед необъяснимым. Перед тем, что не ложилось в графы отчетов и не плавилось в домне.

Подменыш в колыбели углежога стал не просто диковинкой. Он стал символом. Живым доказательством того, что древние легенды – не выдумки. Что они обладают силой врываться в реальность, калечить умы и менять правила игры. И Демидов, хоть и не хотел в это верить, чувствовал, что игнорировать этот вызов больше нельзя.

Тревога, как осенний туман, плотной, непроглядной пеленой окутала Невьянский завод. Она проникла в бараки, в избы, в сердца людей. И где-то в глубине, под тяжелой толщей породы и страха, в светящихся пещерах, которые снились только Степану да теперь, возможно, безумному Ярю, казалось, наступило молчаливое, внимательное ожидание. Первая ласточка их мести – бледный, молчаливый младенец – уже была среди людей. И он только начал свою работу.

Глава 5. Прибытие Акинфия (1706 г.)

Зима 1706 года ударила по Уралу с такой свирепой, беспощадной силой, будто сама природа решила стереть с лица земли дерзкое человеческое поселение. Морозы стояли лютые, за сорок, выворачивающие душу. Снег шел почти непрерывно, тяжелыми, мокрыми хлопьями, заметая дороги, дома, цеха. Ветер, рожденный в сибирских степях, выл в трубах и щелях, норовя потушить огни домен. Мир съежился до размеров раскаленного пятна у горна, до тусклого круга света фонаря в штольне, до стен переполненной, вонючей казармы, где люди спали, прижавшись друг к другу, как щенки, чтобы не замерзнуть.

В эту стужу, сквозь метель, словно порождение самой зимы, в Невьянск и прибыл Акинфий Никитич Демидов. Сын. Наследник. Совершенно иная порода.

Его въезд не был триумфальным. Это было вторжение. Он приехал не на подводе, а в тяжелых, крытых санях, запряженных тройкой взмыленных лошадей, которых гнал лихой ямщик, не боящийся ни бурана, ни чертей. С ним были двое: верный оруженосец, бывший солдат Фома, угрюмый и молчаливый, как скала, и молодой, болезненного вида писец по имени Елисей, с бегающими глазками и вечной записной книжкой в руках. Сам Акинфий выскочил из саней, не дожидаясь, когда откинут полог. Он был высок, строен, с острыми, энергичными чертами лица, унаследованными от отца, но лишенными той грубой, кузнечной основательности. Его глаза – темные, как у Никиты, – горели не упорным внутренним огнем, а ярким, ненасытным любопытством, граничащим с дерзостью. Ему было двадцать четыре года, и он горел желанием вписать свое имя в историю – не как продолжатель дела, а как творец новой, великой империи.

Он не пошел сразу в контору. Он, скинув на Фому соболью шубу, остался в одном кафтане, и первым делом пошел на завод. Не спеша, деловито, как полководец, осматривающий новые владения, он прошел мимо ревущих домен, где полуголые, покрытые копотью и потом люди, похожие на демонов, метались в мареве жара. Он заглянул в кузницу, где молоты обрушивались на раскаленный металл с оглушительным грохотом. Он подошел к самой кромке новой, глубокой шахты, заглянул в черную пасть, откуда тянуло запахом сырости и страха. Он все впитывал. Звуки, запахи, лица. И на его лице не было ни одобрения, ни недовольства. Была холодная, аналитическая оценка.