Василий Попков – Чудь белоглазая. Тайна рода Демидовых (страница 7)

Никита вздрогнул, прислушался. Потом махнул рукой, снова углубившись в бумаги. Просто земля оседает. Ничего страшного.

Он не знал, что Степан, стоявший под дождем, воспринял этот отдаленный грохот как первый, едва слышный, судорожный вздох просыпающегося Гнева. Первое предупреждение, которое снова останется неуслышанным.

Цена железа продолжала расти. И счет, который однажды предъявят, был уже не только в рублях и пудах чугуна. Он был в кашле, раздирающем грудь, в слепоте, наступающей во свете, и в тихом, неумолимом шепоте земли, который скоро должен был превратиться в рев.

Глава 4. Подменыш (1705 г.)

Осень 1705 года выдалась на Урале необычайно сырой и туманной. Стоял не холод, а пронизывающая, липкая влажность, которая пропитывала одежду насквозь, заставляла бревна домов отсыревать и покрываться сизой плесенью, а над Невьянским прудом и в низменностях между холмами повисли неподвижные, грязно-белые полотна тумана. Они приходили с ночи, иногда не рассеиваясь к полудню, и тогда весь мир съеживался до размеров нескольких шагов: домна ревела где-то в молочной пустоте, люди двигались как призраки, и только стук, грохот и кашель по-прежнему прорезали эту немую вату, напоминая, что гигантская машина завода работает, невзирая ни на что.

Этот туман многим казался нечистым. В нем чудились движения, не принадлежащие человеку, шорохи, не похожие на звериные. Говорили, что это духи леса и гор, лишенные крова из-за вырубок и шахт, сбились в стаи и бродят, ища, к кому бы прилепиться. А самые старые и суеверные шептали, что это – дыхание самой Чуди. Что оно выходит из-под земли, чтобы посмотреть, что натворили на поверхности.

В такой день, густой и беспросветный, в семье углежога Трофима и его жены Арины, жившей в самой дальней избе у подножия скалистого отрога, прозванного в народе «Чертовым пальцем», родился ребенок. Мальчик.

Трофим был молчаливым, крепким мужиком, весь покрытый вечным слоем угольной пыли, от которой не спасало никакое мыло. Арина – уставшей, исхудавшей женщиной с потухшими глазами, у которой до этого двое детей не дожили и до года. Роды были трудными, долгими, Арина чуть не умерла. Принимала повитуха, старуха Маремьяна, известная всем как знахарка и ворожея, к которой втайне ходили и рабочие, и их бабы, несмотря на все запреты Демидова и отцовские угрозы местного священника.

Когда все кончилось и младенец, обтертый и запеленутый, лежал рядом с обессиленной матерью, в избе повисла странная тишина. Туман за окном казался стеной. И Маремьяна, перевязывавшая пуповину, вдруг замедлила движения. Ее морщинистое лицо, обычно такое выразительное, стало каменным.

– Что, бабка? – хрипло спросил Трофим, стоявший в дверях. Он боялся. Боялся, что жена умрет. Боялся, что ребенок нежилец.

– Ничего, – отрезала старуха, но ее голос звучал глухо. – Ребенок… живой. Крепкий.

Но она не сказала самого главного. Она не сказала, что младенец не закричал. Он лишь тихо всхлипнул один раз, когда шлепнули, и смолк. Его глаза были закрыты, личико – странно спокойным, не сморщенным, как у новорожденных. И кожа… она была не красной, а бледной, почти фарфоровой, и холодной на ощупь, несмотря на тепло печки и купели.

Трофим, радуясь, что живы оба, не заметил этого. Он вынес Маремьяне чарку самогона и горсть медяков. Та выпила залпом, сунула деньги в складки одежды и ушла, не оглядываясь, быстро растворившись в тумане. Ее молчание было красноречивее любых слов.

Первую неделю все было почти как обычно. Почти. Мальчика назвали Потапом, в честь святого. Он почти не плакал. Спал непривычно много и крепко, просыпаясь только чтобы пососать грудь, и то без обычного детского жадного азарта. Он ел молча, его большие, синеватые веки были опущены. Арина, сначала обрадованная спокойным нравом младенца, начала тревожиться.

– Он все спит, Трофим. И холодный какой-то. Дышит тихо-тихо.

– Крепкий мужик растет, – отмахивался угольщик, хотя и сам порой подходил к колыбельке и задерживал над личиком сына руку, проверяя, дышит ли. Дышал. Но как-то уж слишком незаметно.

А потом, когда Потапу исполнился месяц, он открыл глаза.

Это случилось глубокой ночью. Арина проснулась от чувства, что на нее смотрят. Она повернулась к колыбели, стоявшей у печки. В темноте, в слабом отблеске тлеющих углей, она увидела два бледных, светящихся кружка. Не глаза. А именно кружки. Как две маленькие луны. Они были широко раскрыты и смотрели прямо на нее – не по-детски рассеянно, а с сосредоточенным, изучающим вниманием. В них не было тепла, любопытства или голода. Был только холодный, безразличный интерес.

Арина вскрикнула и перекрестилась. Светящиеся точки мигнули и исчезли – ребенок закрыл глаза. Женщина дрожащей рукой зажгла лучину. Подошла к колыбели. Потап спал, его лицо было безмятежно. Но когда она осторожно приоткрыла ему веко, она увидела то, от чего кровь застыла в жилах. Радужка глаза была не голубой, не серой, а странного, мутно-молочного цвета, почти без различимого зрачка. И казалось, что в глубине этого молочного тумана что-то слабо мерцает, как свет далекой звезды в облачный день.

С этого момента странности посыпались одна за другой. Ребенок не просто редко плакал. Он вообще не издавал звуков, кроме тихого, ровного дыхания. Он лежал в колыбели, уставившись в потолок или в стену своими бледными, всевидящими глазами, и его взгляд пугал взрослых. Он следил за движением людей по избе, поворачивая голову с неестественной для младенца плавностью.

А потом началось с водой.

Однажды Арина, замешивая тесто, поставила рядом с колыбелькой ведерко с принесенной с проруби водой. Потап лежал, не сводя глаз с бревенчатой стены. Вдруг он протянул свою крошечную, бледную ручку и ткнул пальцем в сторону стены. Арина, занятая делом, не обратила внимания. Через час она увидела, что по стене, именно в том месте, куда показывал ребенок, расползается огромное, сложное пятно сырости. Оно не было похоже на обычный грибок. Оно складывалось в странные, угловатые узоры, напоминавшие то ли письмена, то ли схему рудных жил. От него шел слабый, металлический дух, как от только что расколотой породы.

Трофим, вернувшись с работы, стер узор тряпкой. На следующий день он проступил снова, еще явственней. И снова – после того, как Потап молча указал на стену.

Слухи, как всегда, поползли мгновенно. Сначала по шепоткам между бабами у колодца, потом – между мужиками в кабаке. Дошли они и до старухи Маремьяны. Ту привели к Трофиму почти силой.

Старуха вошла в избу, перекрестила порог сложным, тайным крестом, который знали только знахари. Она подошла к колыбели и заглянула в нее. Долго смотрела. Потом отступила, и лицо ее стало восковым.

– Дите твое, Аринка, – сказала она тихо, но так, что слышно было каждое слово, – а может, и не твое вовсе.

– Как так не мое? Я его рожала! – всплеснула руками Арина.

– Рожала ты своего. А это… подкинули. Пока ты без памяти была. Или пока душа твоего, настоящего, на том свете дорогу искала.

В избе повисла ледяная тишина. Трофим побледнел.

– Подменыш? – выдохнул он. Слово это, древнее, как сами горы, повисло в воздухе, наполнив его холодным ужасом.

– Он, – кивнула Маремьяна. – Взгляни на него. Не плачет. Холодный. Глаза, как у ночной птицы. И знаки водит на стенах. Это он знаки ихние чертит. Тех, что под землей. Они свое чадо в люльку подсунули, а твое… твое с собой унесли. В гору. Или в озеро.

Арина завыла, бросившись к колыбели, будто желая защитить младенца от этих слов. Но сама уже боялась его. Боялась его молчания, его взгляда.

– Что делать-то? – простонал Трофим, сжав кулаки. – Сжечь? Утопить?

– Убить нельзя, – резко сказала Маремьяна. – Обидишь их пуще. Они тогда всю слободу разорят. Надо… выпытать у него. Узнать, чего они хотят. Может, вернуть его захотят, а твоего живого отдадут. А может… им тут что нужно.

– Чего им тут нужно? – взорвался Трофим. – Уголь им? Железо?

– Не знаю. Знает только он. – Бабка ткнула костлявым пальцем в сторону ребенка. – Он с ними связан. Он – как окно. Они в него смотрят. Через него… и действуют.

Слух о подменыше в семье углежога Трофима разнесся по всей слободе мгновенно. К избе повалили любопытные. Заглядывали в окна, крестились, шептались. Некоторые приносили гостинцы – хлеб, сало, тряпицы. Не из доброты. Из страха. Чтобы задобрить и дитя, и тех, кто за ним стоит. Другие, наоборот, швыряли в стену избы комья грязи и кричали, чтобы «выносили нечисть из поселка».

Трофим, отчаявшись, пошел к Демидову. Доложил, как умел, о странностях. Никита выслушал его, сидя за столом, с каменным лицом.

– Ребенок больной, – отрезал он. – От сырости. Или от твоей пьяной крови. Лечить надо, а не бабкины сказки слушать. Вон, новый лекарь из Тобольска приехал. Пусть посмотрит.

Лекарь, молодой и напыщенный немец по имени Иоганн, осмотрел младенца, пощупал, послушал. Констатировал «слабость жизненных сил» и «возможную воду в голове». Выписал какую-то горькую микстуру. Она не помогла. Знаки на стене появлялись снова и снова, теперь уже не только от воды. Иногда на рассвете Арина находила на полу у колыбели мелкую, серебристую пыль, похожую на истолченную слюду. А однажды она увидела, как Потап, лежа на спине, медленно водит в воздухе пальцем, и в луче света от окна за его пальцем тянется едва видимый, мерцающий след, похожий на след паутинки, но пахнущий озоном.