Василий Попков – Альфа и омега (страница 9)

— Вы от кого? — спросил Георгий Платонович.

— От адмирала.

Колчак. Значит, адмирал уже здесь, в Казани. Этого следовало ожидать: Александр Васильевич лично курировал эвакуацию золотого запаса, и именно ему предстояло стать главным действующим лицом того спектакля, который задумали Хранители. Сабуров никогда не встречался с Колчаком лично, но знал о нем достаточно. Военный, полярник, человек чести — и идеальная фигура для роли, которую ему предстояло сыграть. Ему дадут золото. Настоящее золото — пятьсот тонн из Казанского хранилища. И он увезет его в Сибирь, будет проигрывать сражения, терять вагоны, прятать слитки в тайге, а потом умрет, так и не поняв, что служил приманкой.

Это было жестоко. Но Сабуров давно перестал оценивать протокол в категориях морали. Протокол был как землетрясение. Как ураган. Ему нельзя было дать этическую оценку — ему можно было только следовать.

Молодой офицер привел его в особняк на Грузинской улице, где размещался временный штаб адмирала. Внутри было накурено и шумно: телефонисты кричали в трубки, адъютанты бегали с депешами, военные карты покрывали все стены. Колчак стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город. Сухой, нервный, с лицом человека, который уже знает, чем все кончится, но продолжает идти.

— Господин Сабуров, — сказал он, оборачиваясь. — Мне доложили, что вы из Главархива. Я не очень понимаю, зачем сейчас, когда красные в двадцати верстах, заниматься инвентаризацией бумаг. Но у вас, говорят, есть нечто важное.

— Так точно, ваше превосходительство. Я прибыл, чтобы сверить инвентарные описи золотого запаса. В них обнаружены неточности, и я должен устранить их до отправки эшелона.

Колчак нахмурился. Ему не нравилось, когда штатские лезли в военные дела. Но выбора не было: приказ исходил из самого Омска, от Совета министров, и адмирал, будучи человеком дисциплины, подчинился.

— Хорошо. Вас проводят. Но учтите: времени мало. Через два дня эшелон уходит.

Сабуров поклонился и вышел. Он знал, что никаких неточностей в описях нет. Ему нужно было другое: доступ к подлинным документам, чтобы изъять из них следы «Мертвой петли». Кое-что уже было сделано: еще в Петрограде он уничтожил копии протокола в архиве МИДа. Но здесь, в Казани, хранилась сопроводительная документация на золото, эвакуированное из Петрограда в 1915 году. И в этих документах, если знать, куда смотреть, можно было найти доказательства того, что часть золота была заменена на свинцовые болванки еще до войны.

Доказательства, которые он должен был уничтожить.

Здание Губернского казначейства представляло собой мрачный особняк с зарешеченными окнами и часовыми у каждого входа. Сабурова провели в подвал, и там, в огромном сводчатом помещении, освещенном керосиновыми лампами, он увидел Золото.

Оно лежало повсюду. Слитки, аккуратно уложенные в деревянные ящики, стояли штабелями до самого потолка. Мешки с золотыми монетами громоздились вдоль стен. В центре зала, на длинных столах, работали учетчики — офицеры и чиновники, пересчитывавшие и опечатывавшие ящики перед отправкой. От блеска металла рябило в глазах. Запах стоял особенный: смесь пыли, старого дерева и ни с чем не сравнимого запаха золота — тяжелого, сладковатого, отдающего временем.

Сабуров подошел к столу, предъявил предписание и попросил допуск к описям. Его провели в соседнюю комнату, где стояли шкафы с папками. Здесь было тише — только слышался отдаленный гул голосов из главного зала. Георгий Платонович достал из портфеля свои копии описей и начал сверку.

Он работал быстро, но методично. В описях было несколько пометок, сделанных особыми чернилами, с урановой солью. Пометки, видимые только при специальном освещении, указывали на номера ящиков, в которых вместо золота лежали болванки. Эти ящики должны были уйти с первым эшелоном, который Колчак вывезет в Сибирь и будет использовать как «доказательство» существования золотого запаса. Остальное золото — настоящее — должно было быть отправлено позже, другим маршрутом, и в конечном итоге исчезнуть в хаосе Гражданской войны.

Так гласила легенда. И легенда эта будет жить сто лет.

Через несколько часов Сабуров нашел то, что искал. В папке с грифом «Особая опись. Экземпляр №4» лежал документ, которого здесь быть не должно. Это был акт от 12 января 1915 года, составленный в Петрограде, о замене двухсот семидесяти ящиков с золотыми слитками на ящики с «имитационным грузом». Под актом стояли подписи — в том числе его собственная.

Он не мог оставить этот документ здесь. Если красные или белые найдут его, вся легенда рухнет. Победитель поймет, что золото — фальшивка, и начнет искать настоящее. А искать его нельзя. Потому что настоящее золото уже не в России. Оно в Лондоне, Нью-Йорке, Токио — в виде акций, облигаций, закладных. В виде невидимых нитей, связывающих мировую экономику. Империя пала, но ее долги и активы продолжают жить, и они важнее любых слитков. Они — рычаг, с помощью которого можно управлять миром.

Сабуров спрятал акт во внутренний карман сюртука и вышел из архива. В главном зале никто не обратил на него внимания — все были заняты погрузкой. Он прошел через строй ящиков с золотом и почувствовал странное облегчение. Он сделал то, за чем приехал. Теперь оставалось последнее дело: спрятать «формулу доступа».

Формула доступа не была записана на бумаге. Ее нельзя было украсть, скопировать или уничтожить. Она существовала только в его голове — и в голове еще одного человека.

Анны Павловны Шереметевой.

Он встретил ее за год до войны, на приеме в Зимнем дворце. Ей было двадцать, ему — сорок три. Она служила фрейлиной вдовствующей императрицы, он заведовал секретными архивами. Их сблизила не страсть — страсть была позже, — а книга. В тот вечер они одновременно взялись за один и тот же томик в дворцовой библиотеке — старый французский перевод Боэция, случайно уцелевший среди романов и альбомов. Они разговорились, потом встретились снова, и вскоре Георгий Платонович понял, что пропал.

У Анны был редкий ум — математический, аналитический. Она могла в уме перемножать четырехзначные числа и запоминать страницы текста с одного прочтения. И у нее был дар — то, что позже назовут эйдетической памятью, — которым она почти не пользовалась, считая его просто своей «особенностью». Когда Сабуров, измученный поисками идеального хранилища для формулы доступа, понял, что не может записать ее ни на одном языке, потому что любой шифр можно взломать, его осенило.

— Анна, — сказал он однажды вечером, когда они сидели в его квартире и смотрели на закат над Невой. — Ты можешь запомнить последовательность, которую я тебе покажу?

— Какую последовательность?

— Цифры. И буквы. Их будет много. Очень много. Ты должна запомнить их так, чтобы никогда не забыть. И никогда никому не рассказывать.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Она знала, что он служит Империи. Знала, что его служба — тайная. И она согласилась.

Он продиктовал ей формулу. Это была последовательность из ста двадцати восьми символов — чисел, букв и знаков, — которая представляла собой ключ к активации финансовых инструментов, разбросанных по банкам мира. Просто последовательность. Ничего больше. Но тот, кто знал эту последовательность, мог в любой момент запустить обратную конвертацию — превратить информацию обратно в золото.

Она запомнила ее за минуту. И повторила без единой ошибки.

— Что это? — спросила она.

— Это смерть, — ответил он. — И это жизнь. Это — Империя, которая не умрет, пока живы мы.

Она не стала больше спрашивать. Она верила ему.

Теперь, в августе 1918 года, Георгий Платонович знал, что Анна уже в Париже. Ему удалось переправить ее через финскую границу в январе, за несколько месяцев до своего последнего дела. Она уехала, увозя под сердцем их будущую дочь — Елену, бабушку Арины, — и в голове — последовательность из ста двадцати восьми символов.

Но он не мог оставить все только на ее памяти. Память уязвима: Анна могла умереть, потерять рассудок, просто забыть. Нужен был резервный носитель — физический, спрятанный так, чтобы никто не догадался. И Сабуров придумал гениальный план.

Формула доступа должна быть записана не на бумаге и не в цифре, а в живом организме.

Эту идею подсказал ему старый друг, биолог из Казанского университета, профессор Зограф, с которым он встретился на следующий день после визита в казначейство. Зограф знал о работах Менделя и Моргана, следил за публикациями о хромосомах и уже тогда, в 1918 году, догадывался, что наследственная информация закодирована в каких-то молекулах в ядре клетки.

— Можно ли записать информацию в живую клетку так, чтобы она передавалась по наследству? — спросил Сабуров за чашкой жидкого чая в профессорской квартире.

Зограф посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Теоретически — да. Но для этого нужно изменить структуру хромосом. Мы еще не умеем этого делать. Пройдет лет пятьдесят, может, сто, прежде чем наука освоит такое.

— А можно ли спрятать информацию в существующей ДНК? Зашифровать ее в последовательности нуклеотидов, которая уже есть в организме?

— Это уже не биология, это криптография, — усмехнулся Зограф. — Но если предположить… нужно найти уникальный участок генома, который не меняется от поколения к поколению, и заменить некоторые нуклеотиды на другие. Изменения будут незаметны, но если знать, куда смотреть, их можно прочитать.