Василий Оглоблин – Чаруса (роман) (страница 17)

– А ково же мы там делать-то станем, в лесу непроходимом? – не унималась Козулиха.

– На ведьмедей станем охотиться.

– Батюшки светы…

Не прошло и часа, как все старухи и бабы с малыми ребятишками были рассажены на телеги, мужиков, молодых баб и девок выстроили по пять в ряд. Заскрипели по песку колеса. Старший зычно скомандовал:

– Ша-ом-м арш-ш-ш!

И колонна, вытянувшись на километр, побрела, пыля, и скоро ее хвост скрылся в густом, стоявшей по бокам колчеватой, еле приметной дороги, глухо шумевшем вековом сосновом бору.

На колонну тучами налетело голодное лесное комарье, тело обжигало огнем и непонятно было, то ли это грызут вагонные вши или комары пьют мужицкую кровь.

Над молчаливым и мрачным лесом по краю еле видимого вдалеке небосклона темно-синей горой теснилась черная наволочь. Надвигалась гроза. Фиолетовые молнии вдоль и поперек стали одна за другой вспарывать небо. Глухо пророкотал гром. Через минуту небо оглушительно раскололось и хлынул холодный мутный ливень, перешедший в град, крупный, больно секущий по головам, спине, рукам. Люди понакидывали на себя тряпицы, зипуны, рваные лохмотья, побрели по щиколотку в воде, текущей по колее бурными потоками, пузырясь и пенясь.

Дымов, Елена Николаевна и Саша шагали в хвосте колонны.

– Вот и началось, тихо сказала Алена Николаевна.

Ни Дымов, ни Саша ей не ответили. только охранник, шагавший сзади колонны с винтовкой наперевес, прикрикнул.

– Подтянись! Не отставать!

Да филин захохотал громко в лесной чаще.

– Ух-ха-ха.

– Ух-х-ха-ха…

Путь на Голгофу продолжался.

А когда гроза утихла и ливень прекратился все в наступившей тишине услыхали протяжный и жуткий вой волков.

По спине побежали холодные мурашки.

Глава

X

Поселок торфяника "Гнилая падь" был невелик. В самом центре его на веселом взлобочке в окружении высоких белоствольных берез стояли два длинных свежерубленных барака похожих на станционные пакгаузы. На недавно ошкуренных толстых бревнах еще литарем поблескивала растопленная солнцем смола и хмельно пахло живицей. Чуть в стороне от бараков на горке стояла тоже недавно построенная контора, где размещалась директор торфяника, прораб и бухгалтерия. Поближе к березовой роще стоял просторный дом директора торфяника с двумя верандами, окруженный палисадником, где густо разрослись рябина и черемуха. В самом центре же, рядом с новыми бараками стояла пожарная с высокой каланчей и мрачной казармой, где размещалась военизированная пожарная команда. Она же несла и охрану спецпереселенцев. Сбоку к пожарне приткнулась небольшая рубленая избенка – магазин или лавка, как тут ее знали. Перед самой стеной векового бора прятались среди берез и осин десятка четыре пятистенных домик и землянок. А на восток от этих построек до далекой, тающей в голубоватом тумане гривы соснового бора лежала ровная как столешница низина, по которой летом гуляла вольные ветры, а зимой завихривала, свистела пурга. Это и было торфяное болото, где добывали торф. С правой стороны перед лесом чернели огромные бурты уже высушенных и готовых к отправке торфяных кирпичей.

Вольных, то есть не ссыльных на торфянике жило всего пять семей: директора, бухгалтера, лавочника, десятника или прораба и заведующего рабочей столовой. Все остальные были ссыльными, раскулаченными. Первыми на торфяник вместе с начальством прибыли украинцы, сосланные из Полтавцины и кубанские казаки. Жили они отдельными общинами: украинцы – отдельно, кубанские казаки – отдельно. Бараков тогда еще не было, и поселенцы начали "нове життя" с того, что ежедневно после резки торфа, живя в шалашах и балаганах, стали рыть себе глубокие норы – землянки.

Так на торфянике «Гнилая падь» до прибытия сибиряков образовались два края или угла – кубанский и хохлацкий. Оба края жили обособленно один от другого, казакаи звали свой угол станицей, а полтавщане – хутором. Кубанцы сохраняли свои казачьи обычаи, а полтавщане – хуторские.

В станице жил как на подбор рослый, красивый, породистый и степенный народ, хозяйственный и на редкость трудолюбивый. На хуторе люди были поменьше калибром и посерее. Даже норы, вырытые в станице отличались от нор хохлацкого края крепостью и добротностью, а три многосемейных казака успели построить себе даже пятистенные избы. Особенной юной, степной красотой отличались кубанские казачки, все как одна высокие, породистые, чернобровые, тонкостаные и красивые с лица. И когда они по утрам перекликались сочными грудными голосами, то было слышно по всему торфянику. Казаки же и тут сохранили свою казацкую удаль и стать, носили пышные усы, а по выходным дням и праздникам надевали на бочок казацкие фуражки и ни весть каким чудом сохранившиеся дедовские папахи, шаровары с лампасами и офицерские кителя царского покроя, с крестами и медалями.

Когда начальство спрашивало кубанцев и полтавчан, отчего они не пожелали, как старожилы вселиться в новые бараки, они отплевываясь, говорили в один голос:

"Хай яка ни погана, а своя хата, свий угол, бо и у писни спиваеться: "Построй хату з лободы, а в чужую не веди". Ото ж.

– Хай им, тим баракам лихо буде. Нэ пидемо. Погана хата, без свитла та своя.

– Хай комунари живуть у тих казармах уси гуртом, а мы поодинке будемо, як диды наши як прадиды.

Директором торфяника "Гнилая падь" был сорокалетний высокий и упитанный детина, с блюдцем плеши на темени, с толстыми всегда масляными губами, быстрой танцующей походкой и тоненьким детским голоском. Ходил он в начищенных до блеска сапогах, синих шевиотовых галифе и "сталинке". Лицо у директора смахивало на бабье, с толстыми румяными щеками и с подбородочком, напоминающем гусиную гузку. Кодили среди ссыльных слухи, что директор из бывших, перелицевавшийся.

Бухгалтером был невзрачный человек, сухой и тонкий как тарань, с заржавленным хриплым голосом, ходивший в дешевеньких простых штанах с бутылками на коленях и простеньком кургузом пиджачке в серую полоску с протертыми до дыр локтями. Лицо его когда-то по-видимому было очень красивым с живыми цвета спелого каштана глазами, густыми, но тонкими бровями, сросшимися к переносью, высоким благородным лбом, а теперь все ссохшееся как прошлогодний соленый огурец с такой же прозеленью и нездоровыми мешками под глазами. Если директор Петр Ильич Стародубцев был обременен больной семьей в восемь неработающих ртов, было у него шесть девиц от года и до пятнадцати, то бухгалтер Илья Петрович Огибалов свои тридцать семь лет был холост, жил в клетушке при бухгалтерии, где должен был размещаться архив и имел обыкновение по утрам так натирать нос, что весь день он имел вид чего-то среднего между свеклой и морковью. Еще от Ильи Петровича всегда попахивало спиртным, чесноком и черемшой. Третьим по чину начальником был десятник или прораб. Примечательного в нем было мало. Был он криклив и со всеми груб. Плоское лицо его никогда ничего не выражало. Он обычно весь день ездил верхом на низкорослой и мохнатой монголке или привязав лошадь к ближайшей березе, ходил от делянки к делянке, с нагайкой в руке и время от времени постегивая ею по голенищу стоптанного на правый бок сапога, останавливался, смотрел на работу торфорезов, дымя папиросой, сплевывал окурок, тушил его пяткой, так как курить на торфянике строго запрещалось, говорил громко, чтобы слышали все.

– Линию строго держи. Чтобы мне без крошева.

И шел дальше.

Все знали, что Иван Наумович был большой мастак объемелить рабочего- торфореза при составлении нарядов, хотя лично ему это было совсем невыгодно, премию меньшую получит, а так, по-привычке обсчитывать людей, держать в повиновении и страхе: тогда люди оказывают ему больше почтительности. Поговаривают, что Иван Наумович был приказчиком у богатого купца и прежние замашки купеческого управляющего вошли в его плоть и кровь. Примечательной личностью на торфянике был заведующий магазином или лавочник Дмитрий Степанович Ожогин. Это был очень красивый мужчина с темно-русыми вьющимися колечками волосами, большими карими глазами и тонкими чертами лица бледно-оливкового цвета, правильным римским носом он чем-то напоминал итальянца. Всегда аккуратно выбритый, пахнущий одеколоном, безупречно и чисто одетый он отличался от других обитателей торфяника, серьезной рассудительностью, добротой и большой любовью к детям. По тому, как он любил часто употреблять в разговоре слова "не имеем-с", "очень даже добротное-с", "благодарим-с" в нем угадывался даже не приказчик, а купец средней руки, а может быть и тысячник или миллионщик прежних дореволюционных лет. Чувствовались в нем добропорядочность и сострадание к людям. Все на торфянике относились к нему уважительно, а он, отвечая им тем же, со всеми здоровался за руку, приговаривая: "мое почтение". Слова – уже вышедшие из людского обихода.

Лавка была невзрачной, тесноватой и подслеповатой, одно единственное зарешеченное толстой решеткой окно скупо цедило внутрь блеклый как бы разжиженный свет. Но в лавке было все, что необходимо работному человеку для его немудреной жизни: мыло и керосин, хлеб кирпичами, всегда черствый, так как привозили его издалека, ветчина, сало, круги колбас, сахар головами и песком, гвозди и лопаты, ситец и ворвань, чоботы и баретки, постное пасло и даже пряники, мармелад и крендели. Но больше всего и регулярнее всего завозилась в лавку водка. Бутылки всех размеров занимали всю нижнюю полку у окна, начиная от шкаликов они росли диаграммой до трехлитровых четвертей с красными сургучными головками. В этом по-видимому был свой расчетливый смысл: пей больше и ни о чем не думай, веселись, широкая русская душа, ты живешь счастливой жизнью.