Василий Оглоблин – Чаруса (роман) (страница 18)

Торговал Дмитрий Степанович Ожогин, человек жалостливый и сострадательный ко всем, тоже по старинке, по-купечески, больше не за наличные деньги, а в кредит. Его толстая и засаленная долговая книга была до половины исписана фамилиями должников, перед некоторыми не зачеркнутые цифры рублей и копеек долга стояли по шестнадцать, двадцать и больше раз. Понимал лавочник Степанович, что скудную нищенскую зарплату ссыльным за тяжелую каторжную работу дают только дважды в месяц, а есть человек хочет каждый день.

О последнем государственном человеке на торфянике заведующем рабочей столовой сказать совсем нечего. Низкорослый как болотный ерник и такой же сучковатый, узкий в плечах, и широкий как баба в тазу с начинающим округляться как надутый шар животиком, был он юрок, быстр в движениях, словно всегда спешил на пожар, прилипчив ко всем женщинам, работающим в столовой и нечист на руку. Маленькие маслянистые и похотливые глазки метались из стороны в сторону, ни на чем кроме женских ног не останавливаясь, никогда, ничего не выражали, не были ни веселыми, ни печальными, ни просто задумчивыми. Маленькие ручки с толстыми и короткими пальчиками заметно подрагивали, были всегда в таком состоянии о котором в народе говорят: "Ты что чужих кур воровал?" Но фамилия несмотря на его физическое и душевное уродство была благозвучной и приятной – Скворцов Ефим Ефимович. Директор торфяника и Скворцов были партийцами. Ефим Ефимович в пятистенном домике из трех комнат, имел жену Глафиру, худенькую бледную и тихую женщину и двух худосочных девочек. Домик Ефима Ефимовича стоял особняком от других домишек и имел веселый и нарядный вид.

Всех новоприбывших разместили в двух бараках. Встречать пополнение вышли все от мала до велика: такое скопище людей в этом медвежьем углу встречается не часто. Когда колонна подошла к конторе и остановилась со всех сторон посыпались в толпу вопросы.

– Казаков кубанских немае?

– Нет.

– А 3 Полтавы е?

– Э, куда хватил. С Полтавы. Да из Сибири мы.

– Шо и сибирякив у ссылку? Хиба там, у Сибиру, не ссылка?

– Для кого как, – неохотно ответил хохлу старик Козулин, – а для нас была родная земля. Мы из села Подгорного, есть из Подсосного, Кедровки, Гремячего Ключа, Лиственки, из разных сел.

– Значит и до Сибири добрались.

– А добрались. У советской власти руки длинные, всех мужичков, что покрепче – под гребеночку.

– И чик, чик?

– Чик, чик. Ограбили до нитки и вот к вам, православные.

– Гляка-сь…

– Завоевали себе советскую власть, хочешь – помирай, а можно и живых в гроб класть. Только и гроба-то нашему брату не полагается. Мы вон старуху Ксенофонтиху без гроба в яму зарыли как кобылу чумную або собаку бешеную, завернули в тряпицу и зарыли в землюшку, даже креста осинового не позволили над могилой усопшей поставить. Эдаки вот дела.

– Як так без хреста? Було б требоваты.

– У паровоза? Засвистел и айда дальше, поехали.

– Пагано, пагано…

И словно в давние времена крепостного права шло на барском дворе определение в кучера, егеря, псарники, дворню, стряпухи и в барские покои, началось у конторы людское торжище. Распоряжался всем прораб Иван Наумович Красников. Он молча оглядел прибывших.

– Крошево…

Все переглянулись. Что означало презрительно брошенное слово – никто не понял.

Первым прораб вытянул из строя благообразного с белой бородой Саваофа и еще ядреного в теле старика Козулина.

– Будешь, батя, караульщиком у складов и лавки. Иди в барак. Спи. Ночью на пост. Да смотри, чтобы без всякого крошева.

– Чаво? Чаво? – не понял дед.

– После объясню. Свободен. Тэк

– Рэс, два, три, – начал он вытягивать из толпы здоровых парней, мужиков, девок поядреней и пошире в бедрах и баб помоложе. Набрал две сотни.

– Эт-та будет первая бригада.

Бригадиром Красников избрал Иннокентия Дымова, как самого видного, рослого и красивого, с лапищами с лопату шириной.

– Будешь бригадиром. Что делать станешь – после объясню. Фамилия?

– Дымов.

– Фамилия неудачная. Это к торфяник, огнеопасно, а ты – Дымов. Ну да ладно.

Набрали вторую бригаду. Бригадиром назначили подсосновского мужика Спиридона Савельева. Женщин постарше определили на сушку и складирование торфа. Красивых девок Скворцов самолично отобрал для работы в столовой стряпухами, посудомойками, поварами, кухонными рабочими. Елену Николаевну, как грамотную и бывшую учительницу, Скворцов, оглядев с головы до ног масляными глазками, назначил буфетчицей. На старух и стариков кышкнули.

– А вы, лапти разношенные, не нужны. Идите, дрыхните.

В опустевшей колонне остались одни подростки.

Ефим Ефимович оглядел всех, подошел к Саше, спросил.

– Сколько лет?

– Тринадцатый.

– Тэк. А тебе?

– Четырнадцать.

– Тэк. Вы все зачисляетесь в бригаду дровосеков. Будете дрова пилить. Тебя как звать?

– Колька Шишкин.

– Вот ты, Колька Шишкин и будешь, значит, у дровосеков бригадиром. Инструкцию получишь позже.

– Все, Петр Ильич, – доложил он директору.

Директор объявил.

– Все, кто назначен на работы, могут сейчас пойти в бухгалтерию и получить по три рубля аванса на обзаведение. Иван Наумович расселит сейчас всех по баракам. Завтра в восемь утра быть всем на работе. Участки и делянки каждому укажут бригадиры. Они же выдадут положенный инструмент. Все. Работать с душой, не отлынивая, за это у нас наказывают. План трещит по всем швам. Будем зашивать.

Все хлынули сначала к баракам, занять поудобнее места, потом в контору за трешницами, а получив по трояку, потянулись в лавку к Степановичу за харчами, а кто и за водкой: уж больно не весела была вся эта картина и сильно попахивала рабством, а лениво прогуливающийся на каланче человек с винтовой с примкнутым трехгранным штыком напоминал об остроге.

А вечером, уже в сутемках, на полянке у бараков заплевались оранжево-палевыми фонтанами искр небольшие костры. Изголодавшиеся за долгую дорогу люди варили кто похлебку, кто кашу, кто кипятил чай.

– Пельмешков-то тут, паря, не поешь.

– И шанежек тоже.

– Забывать надо про шанежки, тут не до жиру, быть бы живу.

Мужики, рассевшись вокруг костров, курили цыгарки, лениво и устало перебрасываясь тяжелыми словами, с любопытством рассматривая полученный для резки торфа инструмент и ногтями пробуя остроту резаков.

– Туповата резалка-то. Поточить надо.

И усердно точили напильниками торфорезы большие квадратные лопаты без одной стенки, чтобы легче было сбросить отрезанный кирпич торфа. Возле костров важно прогуливался прораб Иван Наумович Красников, ко всему присматривался, бурчал.

– Вообще-то категорично запрещено костерики-то жечь, торф вокруг, да ладно уж, жгите, истосковались по вареву. Опосля водой хорошенько залейте, не дай бог искра, наробим тогда крошева.

Мужики, слышавшие это слово уже несколько раз, недоумевали, что оно такое за "крошево" и с чем его едят. Невдомек им было, что крошево это отколовшийся от кирпича кусок торфа, торфяная пыль, в план не идущая, следовательно вещь бесполезная, никому не нужная и даже вредная, так как имеет обыкновение быстро воспламеняться, жарко гореть и даже взрываться.

Бригадирам Дымову и Савельеву были отведены в бараках лучшие передние углы. Нары еще не успели оборудовать и ссыльные семьями валялись на полу вповалку. Иннокентий в тот же вечер сходил в березняк, вырубил и обтесал тонкие жердины, сделал ширму и отгородился от остальных пологом, все же не на глазах у людей. На пол настелили свежего сенца, накрыли дерюгами и новое жилье было готово.

– Это – временно, – пояснил Дымов Елене и Саше,– завтра же после работы начну рыть землянку, будет свой угол. Не боись, Леночка, не пропадем. А. Санек? Рабы не мы?

Саша хмурился и молчал.

У землянок кубанцев жалобно всхлипывала гармонь и доносились слова нежной и печальной украинской песни.

Ой, жаль, жаль,

Нэ помалу любив дивчину,

Змалу любив дивчину,

Змалу любив, тай нэ взяв.

Ии люды визьмут,

Ии люды визьмуть,