Василий Оглоблин – Белые Лилии (рассказы) (страница 9)
И потекло, забурлило и зашумело по древнему обычаю свадебное пиршество. Закрытый в будке Полкан скулил, визжал, царапался, пытаясь освободиться, но никто не обращал на него внимания, только Степановна махнула рукой.
– Посидит, не велик барин.
Выпили за жениха Ивана.
– Ух, крепка! Хорош жених!
Выпили за невесту Марину.
– Ух, добра! Аж в пот ударило. Статна да красива невеста, руки лебединые, брови соболиные, губки – кораллы, корона царская – коса-краса. Выпили за жениха и невесту.
– Пapa – лебедь с лебедушкой. По всему свету пройти – пригожей не найти.
За столом стало шумно. Весел и мудр русский человек за дружеским застольем. Душа – нараспашку. Шутки, прибаутки и присловья так и сыплются, как горох из рваного мешка. Щедрее, великодушнее и добрее его не сыскать по всему белому свету.
– За родителей!
– За Геннадия Тимофеевича, за Ефима Прокоповича, за Анну Степановну, за Марию Федотовну!
Выпили за родителей жениха и невесты. Выпили за весь род макаровский и род новоселовский. Старинные хлеборобские роды. Многое вспомнили. И деда Иванова вспомнили, Тимофея Степановича. И за деда выпили.
– А как вас, Тимофей Степанович, в двадцать-то девятом ограбили до нитки и на крайний север? А?
– Было дело. Я еще мальцом был, как батю раскулачили и всех нас на север, в тайгу. Было.
– А родители-то там и остались, царство им небесное?
– Там и остались, в вечной мерзлоте лежат, целехонькие.
– Да ну? Так и есть целехонькие?
– Так и лежат, замерзшие навечно.
– О, господи!..
– А вы вот, Тимофей Степанович, в изгнании, в неволе выросли, а орденов-то и медалей вон сколько! Не обидно вам было воевать-то, родину-мачеху защищать?
– Родина к ссылке не касательна. Я Россию защищал, Русь-матушку, как наши деды и прадеды. Дед мой полным Георгиевским кавалером был.
– Да и вы тоже полный.
– Не дотянул малость.
– А ордена за что?
– К-хе, за что? За все тут есть. И за Москву, и за Волгу, и за Днепр, и за Берлин.
– Да, геройский у Вани дед. И Ваня тоже успел повоевать. Вот ведь как оно.
– И Ваня орден имеет. Красную Звезду.
– И ранен тоже.
– На войне без ран редко.
И вдруг дружно гаркнули всем застольем:
– Горько!
– Горько!
– Горь…
И осеклись, словно воды в рот набрали. За воротами чихнул и заглох мотоцикл. в проеме калитки выросла коренастая фигура с толстыми слоновыми ногами, в блестящих начищенных сапогах, в закинутой на затылок форменной фуражке. На жирном потном лице – ядовитая ухмылка.
– Черт принес-таки, – меняясь в лице, пропедил сквозь зубы Геннадий Тимофеевич, – чуяло мое сердце.
– Так, так, так, Геннадий Тимофеевич, сборище устроил? Пьянствуете?
Хозяин встал из-за стола, пошел навстречу участковому.
– Пожаловал, таки? А я ведь тебя, Спиридон, и не приглашал.
– А я привык без приглашений. Пьянку, говорю, устроил? Сборище?
– Не сборище. Сборища всякая шпана устраивает, а тут собрались люди – почтенные. И не пьянствуем, а честь по чести свадьбу гуляем. Сына женю Ивана. Садись за стол, гостем будешь. Извини, что забыл пригласить. Замотался.
– Так, так. Свадьба. И пьете? Вон как все раскраснелись.
– Пропускаем по маленькой.
– Так. Пропускаете. А что? Позвольте спросить.
– Что бог послал.
– Самогоночку? Первачок. Вижу, вижу, как слезина чистая.
– Ее самую.
– А закон о борьбе с алкоголизмом и самогоновареньем читали?
– Слышали одним ухом. Только у меня за столом, сам видишь, алкоголиков нет. Одни работяги с женами. Люди степенные, по будним дням не пьющие, как некоторые.
– А закон-то, Геннадий, нарушил?
– Допустим, нарушил ваши новые законы. Составляй протокол. Штрафуй. Мы уж соберемся миром, пожертвуем вам на бедность вашу. А гулять будем, потому как свадьба.
– Нет, не будешь!
– Буду, Спиридон. Может взяточку ждешь, то не дам, не жди. Я всяких крохоборов не поощряю. Гостеньки дорогие, пейте, ешьте, веселитесь, не обращайте внимания на этого гостя незваного, колдуна на свадьбе.
– Молчать! – дико заорал участковый.
– Не ори! Не шибко пугливы.
– Ничё, испужаешься…
– Навряд.
Шарага, чтобы показать свою неограниченную власть над всеми, сидящими за столом, свою силу и всемогущество начал ломаться, куражиться, изгаляться. Он хватал со стола ромки, нюхал, плевал в них и выплескивал.
– Я вам попьянствую! Я вам покажу, как топтать советские законы…
Его белужьи немигающие глаза наливались кровью.
– Спиридон, уймись! Не безобразь! Рук своих не распускай! Христом богом прошу. Уймись!
Иван сидел бледный как береста на березе над его головой. Желваки его зловеще перекатывались. Он несколько раз порывался подойти к отцу и Шараге, но Марина хватала его за стиснутые кулаки, просила умоляюще:
– Ваня, милый, успокойся, не ввязывайся. Уйдет он скоро. Поломается, покапризничает и уйдет.
Но участковый уходить не собирался.
– Расселись. Рюмки опрокидывают. Законы топчут.
Он схватил двухлитровый бутылек и стал выливать самогонку себе под ноги.
– Не замай! Поставь на место. Не тобой поставлена, – багровея, закричал Геннадий Тимофеевич, схватил бутылку шампанского и занес ее над головой участкового. Хлопнул выстрел. Геннадий тяжело осел на скамью, неловко повалился на боки рухнул на землю.