Василий Оглоблин – Белые Лилии (рассказы) (страница 8)
– С праздничком тебя, сынок. Вот и дожил, дал Бог, внука оженить довелось. А теперь можно и на покой. А?
– Да ты, тятя, крепкий еще как дубок молодой. Старая закваска. Не нонешняя…
И все прибывающие, поздоровавшись и поздравив с праздником, с улыбкой поглядывали на длинный стол, уставленный выпивками и снедью, предвкушая богатое угощение и веселое гулевание.
А сваты все это время вынужденного безделья, когда все уже готово к свадебному пиру, а молодых все нет, послав Маню и Любу на всполье караулить появление машины, опять сидели на скамейке у бани под поленницей березовых дров и вели неторопливый разговор, посасывая цигарки.
– А я, сват, что-то шибко побиваюсь как бы Спирька-Шарага не натакался, не нагрянул бы на свадьбу, у ево ить нос-от как у хорошей гончей вечно по ветру.
– Пустое. Че его, сват, бояться, чё мы украли чё?
– Э, сват, а закон о борьбе с алкоголизмом и самогоновареньем?
Ефим Прокопович захохотал.
– Ну и закон. Дак и чё? Мы чё алкоголики?
– Не алкоголики, сват, а на столе-то что стоит? Самогон. Первачок. А борьба с самогоновареньем. Тогда как?
– Э, сват, законы, хе-хе. Я давненько уже понял, что они, законы эти дураками придумываются и пользы от них человеку никакой. Вред один. Эдак, эдак.
А ведь беда-то сват, в том, что наши-то дураки лоб разобьют, а исполнение закона потребовают, пусть он и дурацкий, вот ведь в чем штука-то.
– Это, сват, верно. А что он дурацкий, закон-то, это ведь и слепому видно. Ведь у нас оно как испокон веков заведено: человек на белый свет появился – чарочкой отмечают, помер – чарочкой провожают и поминают. А как же, не нами, дедами надими, прадедами заведено. А тут у на вот тебе – свадьба и без чарки? Ну нет, дудки, акая же без чарочки свадьба? Дедовские законы и обычаи нарушать никому не дозволено, никаким лигачевым. Я все ихние законы произошел и знар. Пустое, сват. и в голову не бери.
– Да я, сват, к тому, что дурак он, Шарага-то. До милиции был придурком, а как красную книжечку в карман положил и начальством стал, участковым, то не придурком уже стал, а дураком форменным, при погонах и с наганом. Вот и опасаюсь, не нагрянул бы.
– Да, сват, дивные ун нас дела делаются. Вот взять хотя бы и Спирьку- Шарагу. Кто он есть такой из себя? Ведь всем известно, что был он в селе первым пьянчужкой и лодырем, первым забулдыгой, распутником, буяном. Пустой был человек, недаром же и имя ему дадено – Шарага. А вот поди ты, выбился в начальство, участковый, пузо наел на дармовых харчах толще пивной бочки, от конопатых щек хоть прикуривай – до того красны, нос свой конопатий задерет по ветру – "порядки навожу". Навел бы эти порядки в своей голове, о душе и не упоминаю, нету у него души и никогда не было. Эдак, сват, эдак.
– Оттого и побаиваюсь, что не в нем души и сердце – камень. Ему ведь отравить людям жизнь – раз плюнуть.
– Да, да, продал человек душу бесу, а дурное-то семя, сам знаешь, всходит без посева.
– Что-то, сват, долгонько наших нету, время-то уже за полдень повернуло. Как бы чего…
– Ничего не может. Пустое. Поговорим. Не часто мы с тобой в беседы-то вступаем, все недосуг да недосуг. А я вот о чем хочу потолковать. Ты, сват, наверно, помнишь, как я, считай, парнишкой еще в леспромхозе на лесозаготовках робил…
– Как не помню, помню. Послевоенная голодуха тогда всех из села разогнала, ково куда.
–Дак вот, запомнилась мне на всю жизнь одна картина. В нашей лесосеке кедр стоял. Могутный кедр. Великан. Весь пихтач и сосняк вокруг его повалили, а кедр оставили, больно могуч был тот кедр и грозен. В комле в четыре обхвата, а вершина небо проткнула. Любовались мы этим кедром и дивовались: надо же такому исполину вымахать. Но вот приходим мы однажды утром на работу, дивуемся. Нет кедра. А ночью буря была, ветер бушевал – упаси господи, барак на ходуном ходил. Кинулись мы все к кедру поваленному, через всю лесосеку лежал. Поглядели, руками пощупали. И оказалось, что великан тот только на одной коре держался. А кора на нем была вроде из чугуна отлитая, не кора – кремень. Топором рубанешь – искры брызжут. Всеми дождями мореная, всеми ветрами дубленая – вот какая была кора. А в середине-то, под корой – труха, пепел и плесень. Все нутро и корни все погнили напрочь. К чему говорю? А к тому, что страна наша могучая и наша руководящая и направляющая ленинская партия как кедр тот вся изгнила всередке-то, иструхлявела и только на одной коре, на наших громких словах и красивых лозунгах и держится. Случись буря, а она вскорости будет – и рухнет все, в пепел обратится. Ведь возьми наших правителей от председателя сельсовета и директора совхода и до самого верху, до рубиновых звезд, ведь изолгались все, все заворовались, жулик на жулике и жуликом погоняет. Прохвост на прохвосте, взяточник на взяточнике. Сплошные мафиози. Злая и подлая сила правит нами, а на одну силу, злую, темную есть другая сила, добрая и светлая, и помяни мое слово, скоро другая сила объявит себя. Буря будет. И рухнет трухлявый кедр в четыре обхвата и макушкой в небо. Эдак, эдак. иначе быть не может. Всему приходит конец.
– Ты, сват, такие притчи сказываешь, что если бы Шарага подслушал али секретарь парткома, не миновать бы тебе…
– А, однова помирать. Страха во мне, сват, нету больше, весь вышел, весь перегорел. Кому угодно в глаза скажу все, что думаю. Вот ты говоришь о Шараге. Ты думаешь отчего он всплыл из дерьма да в начальство определился, из грязи да в князи? Да оттого, что, умные-то и честные власть предержащим не нужны. Умные и честные преследуются, в черном теле содержатся, сидят за решетками и колочей проволокой, а вот такие бараны как Шарага законы блюдут. Он ить как робот тот ему чё не прикажи – все в точности исполнит: "буде исделано, буде исделано". Вот он и на плаву.
– Да, сват, судя по всему трудные времена наступают. Трудные.
– А когда они легкими-то были? При нашей с тобой жизни, да и при жизни наших отцов не было их, легких-то времен. А теперь уж до пропасти, до болота дошли. Дальше идтить некуда. Всю Россию разворовали, теперь осталось глотки один другому рвать раз воровать больше нечего. И будут рвать, вот помянешь мои слова. Как мартовские волки будут рвать.
К бане подходила Степановна. Сват Ефим умолк, закуривая папиросину.
– Табаку вот не стало. Добыл намедни в городу десять пачек, докурю – и зубы на полку. Че стану делать – ума не приложу. Дураку надо было весной посеять грядку табаку на огороде, был бы теперь с табачком.
– Думаешь, вырос бы?
– А чё ему не вырасти? Вырос бы. Вон на брянщине, ах и табачок! Служил я в Погаре, дак там табаком гектары да гектары засеяин.
– Дак то в Погаре.
– А чем наша земля хуже?
– Солнца мало.
– Ну, не скажи. И у нас солнца довольно. Вон как все лето пекло, как в Африке…
Степановна перебила разговор о табаке и Африке.
– Отец, что-то шибко долго молодых наших нетути.
– Скоро явятся как млад месяц. Это ведь тебе не в сельсовете у сопливого Афоньки, там все чинно и благородно. Вот погодим маненько, да и сами с тобой съездим обвенчаемся.
– Ну и скажешь. Гости все чать истомились ожидаючи.
– Гости потерпят. Скусней закуски будут. Ты бы прилегла где-нито, отдохнула бы пока то да се.
– И скажешь, отец, отдохнула. До отдыха ли в такой день?
Ну, то ной, ной…
Прибежала запыхавшаяся Люба.
– Тятя, тятя, едут. У Карасьего – пыль столбам.
– Да рази они от Карасьего должны объявиться?
– То, сват, Сашка прямиком жмет, не по грейдеру, а удольем, через займище. Ухо-парень.
– Может, может. Ну, вставай, сватушка, пойдем молодых встречать да пир начинать.
Из машины вышли раскрасневшаяся и сияющая Марина, строгий с лица и побледневший Иван, он после Афганистана часто стал бледнеть ни с того ни с сего, скупо улыбнулся всем. Молодых подхватили под руки и повели за стол, на почетное место. Степановна и Мария всплакнули.
– Ну, ну, чё вы, радоваться надо, а они в слезы.
– От радости великой, батюшка, и плачем, от радости.
– Расскажите хоть, как там, в церкви-то, мы ить безбожники, ничё не знаем, люди темные, земле-матушке всю жизнь в пояс кланялись да потом ее поливали, со слезами на глазах попросила Степановна.
– Ой, мама, все как в сказке: и под царскими венами стояли со свечами в руках, и вино из одной чаши пили, и вокруг аналоя прошли трижды за руки взявшись. А батюшка, а батюшка какой! Голос бархатный, борода шелковая, от ризы сияние идет, и красавец писаный.
– Ну и слава богу, слава богу, раз все ладно да благостно. Живите теперь со Христом мирно да ладно.
Гости, а их набралось не меньше полусотни, прежде чем сесть за стол, подходили к молодым, поздравляли, целовались и вручали подарки. Не ахти какие ценные, скромные подарки, кто поднес коробку с духами, кто столовый набор вилок, ножей и ложек, кто скромный чайный гарнитурчик, кто кастрюлю да сковородку, в хозяйстве, мол, все сгодится. Да и не ценой своей ценен подарок, а тем, что от всего сердца дарится, тем, что на лицах сияет радость, такая редкая в наше трудное время великих строек и перестроек. Шли всю жизнь к светлому будущему, а зашли по колено в гнилое болото и еле-еле ногами ворочаем в засасывающей няше. А для того, чтобы, человек жил на земле правильной и праведной жизнью ему нужна радость, хоть какая-нибудь, хоть маленькая. Оттого и обесценилась она в наши дни до абсурда, до анекдота: достал себе булку хлеба насущного – радуешься, купил, отстояв полдня в очереди грубые, аляповатой работы ботинки или туфли – опять рад до смерти – обут, купил ребенку соску-пустышку или лезвия для бритья, или мыла кусок – опять радость. Дешевая и постыдная эта радость, а все же радость. И лишь дед Ивана Тимофей Степанович торжественно преподнес молодым круглую, постреливающую солнечными бликами стиральную машину – дефицит по нашему времени неслыханный.