Василий Оглоблин – Белые Лилии (рассказы) (страница 7)
– Полканушка, Бог с тобой! Чё ты воешь? Че взлаиваешь по дикому?
Лохматый большеголовый Полкан сидел в дальнем углу двора, в зарослях крапивы, и высоко задрав в небо голову, протяжно и жутко выл. По рукам и ногам Степановны пополз мурашиными укусами первный озноб. Выдернула из метлы прутик, замахнулась.
– Перестань! Перестань, говорю!
Полкан зло тявкнул, посмотрел на хозяйку виноватыми глазами и урча, скрылся в будке. На его вытянутые лапы упал сноп теплых лучей.
Степановна затопила печь. Посмотрела квапно и с тихой радостью и смутной тревогой в душе начала хозяйничать.
II
Церковь в селе Знаменском открыли и освятили недавно. До этого в совхозная машинно-тракторная мастерская. И хотя ней располагалась перед открытием подновили немножко старушку, подбелили, подкрасили, но до сих пор не выветрился в ней стойкий смрадный дух солярки, солидола, махорочного дыма и железной окалины. В богомерзком тридцатом устроили в ней хлебный склад, а когда в деревне лишнего хлеба совсем не стало и складывать на хранение было нечего, ее приспособили под сельский клуб, где местный драмкружок стал ежемесячно потчевать селян новыми спектаклями. Но и тут не повезло. После очередной премьеры "артисты" налакались древесного спирта и поголовно вытянули ноги кто на сцене, а кто за кулисами. Это событие повергло все село в мистический укае Церковь стали обходить далеко стороной и на ее притворе долгонько висел пудовый замок, а церковный двор густо порос крапивой, лопухами и репьем. И уже перед самой войной МТС оборудовала в ней свою мастерскую. И поплыл вместо ладанного дыма под ее расписные своды зловонный дух от горна и шипящих в лохани с водой раскаленных железных поковок.
Робко, со стесненным дыханием и замирающими сердцами вошли под церковные своды Марина и Иван. Церковь была битком набита нарядно разодетым народом: по одну сторону плотной стеной стояли, крестясь и кланяясь, бравые знаменские казаки с усами вразлёт, с пышными чубами, все как на подбор коренастые, широкоплечие, по другую – как цветы на майском лугу в многоцветьи нарядов стояли красивые казацкие женки, матери и сестры. Обилие света от множества горящих свечей и от радужного свечения исходящего от икон, и ярких облачений священнослужителей ослепило Ивана и Марину. Со стен, с потолков смотрели на них строгими глазами лики святых апостолов, в душу проникали добрые и страдальческие взгляды Богоматери и Иисуса Христа. Марина не могла оторвать взгляда от изображения сошествия святого духа на апостолов, сильнее прижималась дрожащим телом к Ивану и чувствовала, как по спине идет холодок.
– Вань, – тихо шепнула она на ухо жениху, – а мне отчего-то жутковато, оторопь берет и сердце ноет щемливо.
– Это, милая, оттого, что безбожники мы с тобой, нет в нас веры истинной, вот и жутковато в святом месте.
– Ага, правда.
– Ты молись про себя и легче станет.
– Я ж не умею, Ваня.
Они осторожно протиснулись к ктиторному шкафу, купили две больших свечи для себя и две для шаферов Сашка и Зины, школьной подруги Марины, зажгли их и со свечами в руках стали терпеливо ждать, когда их позовут на венчание: шаферы с батюшкой уже договорились.
В церкви было торжественно и душно. Ярко пыхало паникадило. Складно и величаво пел хор. Оглушала октава дьячка. От обилия свечей к высокому потолку, под своды тянулись еле видные серебристые струи. Пахло расплавленным воском, стеарином и вспотевшими телами.
Словно в тумане, чувствуя мелкую дрожь в коленках и крепко вцепившись в Ванину руку подошла Марина к ярко освещенному алтарю, низко уронила ресницы.
– Венчается раб божий Иван и раба божья Марина.
Теперь Марина смотрела на батюшку во все глаза. Голос у священника был густой и лился как ядреное, хорошо выстоянное сусло, и сам батюшка был молодой и красивый. Пушистая каштановая борода лежала на широкой груди мелкими колечками, глаза добрые и веселые, и Марине даже показалось, что он подмигнул ей. Марине стало совсем весело, и она жадно рассматривала и батюшку, и алтарь с большим крестом и толстой книгой, и все диковинное и богатое убранство церкви.
– Возлюбленные новобрачные! Обменяйтесь кольцами. Эти перстни – суть символы вечности, чистоты и драгоценности вашего союза…
И опять как в тумане отхлебнула Марина из сосуда тягучее сладкое вино, обошли, взявшись за руки, трижды вокруг аналоя. И опять поплыл, проникая в самую душу, в самое сердце бархатный голос священника.
С этой минуты вы должны всегда разделять между собой и радость и горе, которое может случиться с вами на вашем жизненном пути, с этой минуты вы должны согласно и единодушно нести на себе крест Христов, разделять между собой все огорчения, несчастья и жить в законе Божьем. Возлюбленные во Христе жених и невеста! Вы получили Божье благословение, цените его и живите достойно сего благословения…
Священник прочитал молитву, дьячок октавой взревел «Апостола» батюшка взял из рук шаферов короны, перекрестил молодых и весело, с улыбкой сказал.
– А теперь целуйтесь!
Свеча в руках у Марины задрожала, оплыла, капнула горячим воском на пальца.
– Ой, целоваться прилюдно… смотрят же все… стыдно же, – неловко, – подумала она растерянно и слегка прикоснулась пылающими губами к сухим губам Ивана.
А с Иваном творилось что-то неладное. Его угнетало это пышное великолепие, это священное таинство, совершавшееся над ними, голова в клубах ладанного дыма кружилась, из глаз брызнули пучками огненные мотыльки. И чем добрее и ласковее был голос священника – тем мрачнее и пустыннее становилось на душе. Ивану почему-то стало страшно, жутко. С низу живота поднималась клубком и распирала холодная пустота. Это чувство Иван уже испытал однажды. Но это было совсем в ином мире, в иной жизни, это было на войне, в Афганистане, когда он каким-то чудом уцелел, вырвался из лап неминуемой смерти. Но чувство, которое он испытал тогда запомнилось на всю жизнь: та же холодная пустота, поднимающаяся чувство близкой смерти. Там это было снизу и распирающая грудь. Это – понятно и оправдано. Но почему сегодня он испытывает то же, что и тогда, в ловушке, в которую он попал с тремя товарищами, и нет на душе радости. Или в самом деле этот животный страх в душе оттого, что выросли они в неверии, безбожии, и красная тряпка на шее была тавром сатаны и знаком божьей немилости? "Бес вселен в нас, оттого и страшно в божьем храме, – подумал он уже в другой раз, – молитву бы сотворить искренне, идущую от сердца…" Но Иван не знал ни одной молитвы.
В каком-то угарном чаду вышли из церкви. Подошли к машине. Шофер Сашка достал из-под сиденья бутылку, разлил вино в бумажные стаканчики, загодя выпрошенные у буфетчицы в чайной.
– Потерпел бы до дома, – пробовал отсоветовать пить Иван.
– Нет! Сразу надо, такой закон.
– Тебе же нельзя, ты за рулем.
– А я трошки, для запаху, а дури у меня и своей довольно, – засмеялся Сашка. – Ну, молодожены, за ваше счастье! Вы теперь не нам чета. В коронах были. Помните, что поп сказал, вы, мол, теперича возведены почти в степень царского достоинства. А? Это вам не в амбарную книгу записаться у вечно пьяного и сопливого секретаря сельсовета Афоньки, а почти в степень царского достоинства. А красиво, красиво в церкви и батонка служит аж дух захватывает. А дьячок-то дьячок! Как рявкнул, у меня аж в ушах зазвенело, чуть перепонки не лопнули. Ну и глас! Пейте и покатили восвояси, не рано уже, чай заждались дома то, все глаза проглядели.
Выпили. Сели в машину. Сашка дал своему "Москвичу" газок и за окнами только замелькали березовые колки и осиновый узлесок.
III
День разгуливался по-летнему теплый и по-осеннему грустно-задумчивый. В воздухе, в котором чуствовались уже сонливые позёвки и осенняя дремота, остро пахло преющей на огородах картотельной ботвой, шинкованной капустой, переспелым укропом и смородиновым листом: соседи солили огурцы. Под снизившимся и побледневшим небом была разлита сухая, хрустально-звонкая прозрачность. Выпадают на Южном Урале в средине октября такие дивные деньки, когда все в природе замирает как бы в оцепенении. Каждая былинка, каждый кустик, и лес, и зеленые веретья, и каждая колдобинка на дороге, и обшарпанные придорожные лопухи, и бадылья татарника, и даже пухлая пыль на проселке жадно впитывают в себя последнее прощальное тепло уходящего лета. И каждый земной звук, высвист ли пастушьего кнута, поскрип ли плохо смазанного колеса на телеге, всхлип ли кулика в болотинке, чиханье ли мотоцикла долго не истаивают в застывшем, остеклянившемся воздухе. И только на макаровском подворье оживленная суетня: дымится летняя плита, слышится звон посуды, накрывают под березами длиный стол, кучками и в одиночку сходятся и съезжаются приглашенные. Степановна со сватьей Марией привечают гостей, проводят кого в дом, кто прилаживается на лавочке за воротами. Начинаются немудреные деревенские беседы о погоде, об урожае, о цыплятах и поросятах, о последних новостях. У каждого в доме телевизор и радио, каждый получает пачки газет, все напичканы новостями как фаршированный перец кашей, все наполитизированы, у каждого своя линия и свой взгляд на все, что творится в мире.
Пришел отец Геннадия Тимофеевича, а жениху Ивану – дед Тимофей Степанович, фронтовик, грудь в орденах и медалях, выцветший и изрядно потертый на обшлагах китель перетянут офицерским ремнем, привезенным еще с той, далекой уже большой войны, которую Тимофей Степанович прошел и прополз на брюхе с первого дня и до победы в Берлине. От начищенных хро мовых сапог исходило сияние. Чинно расцеловался со снохой, тряхнул руку сыну, поздравил: