Василий Оглоблин – Белые Лилии (рассказы) (страница 5)

Ночь наливалась густой предутренней тьмой. Над головой попыхивали таинственные Девичьи Зори, по всему небу раскинул свой невод Млечный Путь. От реки тянуло холодком и сыростью. И такая на земле стояла тишина, что стрельнувший из костра огненный уголекзаставлял вздрагивать словно от выстрела. Лишь время от времени глухую тишину нарушали похожие на всхлипы вздохи взигрывала волна на речных перекатах.

Андрей Васильевич пошел к реке, вымыл ложки и казан, набрав в него воды.

– Чайком нет охоты побаловаться?

– Чай, наверное, будет уже лишним.

– Ну, тогда спать. Наговорились мы с тобой на всю оставшуюся жизнь.

– Пожалуй, спать.

Мы подбросили в костер побольше дров, залезли в спальные мешки и утихли. Но сна не было. Нахлынули думы. И вся жизнь прошла передо мной как на экране телевизора в эту короткую июльскую ночь. Многое я вспомнил, много передумал. И странную особенность такой длинной и такой короткой жизни открыл я впервые. Чем доверительнее, с чистой душой, добрыми помыслами и открытым сердцем идешь ты к людям, тем недоверчивее, даже озлобленнее принимают они эти твои движения души, и чем больше делаешь людям добра – тем больше хулы, неприязни и открытой злобы получаешь в ответ, тем больше подлости и пакости стараются люди сделать тебе. Почему же так? Кто нас научил этому? Ложны пути наши земные, мы идем по жизни слепцами. Во времена всеобщей тьмы и мудрецы бывают слепы…

Проснулся я с радостной мыслью: как много прожил я за истекшие сутки с этим удивительным человеком Сергеем Васильевичем Самариным. А день, который не приносит ничего нового – зачем он?

БЕЛЫЕ ЛИЛИИ

I

Небольшое лесное озеро, окруженное стеной дремучего векового бора, еще не порушенного рукой человека, было богато белыми лилиями. Особенно густо селились они в пору спелого лета на небольших плёсах и затонах, окруженных густыми камышами по всей окружности. Озеро называлось Карасьим по-видимому потому, что испокон веков водились в нем во множестве крупные золотистые караси, увесистые как слитки, хорошо нагулянные. Иван любил и это озеро и эти белые лилии с тех пор, как стал помнить себя. По дороге к озеру от деревни Выселки тянулись богатые пойменные луга и веретья займищ, переходя на севере от деревни в небольшую досыхающую мочажину. В горячую сенокосную пору Иван еще подростком, накалившись на солнцепеке, сначала орудуя на волокушах, а позднее намахавшись литовкой, любил убегать к этому озеру и охлаждать в его дремотных холодных водах молодое сильное тело. А накупавшись вдосталь, заплывал, раздвигая высокие камыши в тихие проточки и плёсы и рвал белые лилии. А лет с шестнадцати-семнадцати стал рвать цветы с тайной и тихой радостью: поднесет огромный букет соседской девчонке Маринке, при встрече с которой у него стал отниматься язык, краснели уши и гулко колотилось сердце. А позднее, уке перед армией, много раз сиживал Иван в покосную пору на крутом травянистом берегу озера уже не один, а с Маринкой, в коленях у которой лежал букет белах лилии, сидел, боясь пошевелиться и не спугнуть такое неслыханное счастье, только смотрел с замирающим сердцем то на ее коралловые губы, соболиные брови и тихо вздымающуюся под ситцевой косточкой упругую девичью грудь, то на закат, на то, как по темнеющей воде от берега к берегу медленно тянулся золотом столб и вода покрывалась чуть приметной рябью.

Здесь, на травянистом береги Карасьего, на заветных луговых тропинках под дуплястыми и развесистыми ракитами и ивами рождалась их любовь. А как зарождается в юных сердцах любовь, как прикипают одно к другому два юных сердца навсегда остается для человека невыразимым словами таинством. Чистой и святой была эта зародившаяся любовь, неведомы были ей плотские животные инстинкты и греховные помыслы, два сердца, две души слились воедино, в одно божественное начало духовной жизни на земле, любимой и милой до боли, до крика.

Много раз катал Иван свою Маринку на утлой плоскодонке около камышей по всему окружью Карасьего и белые лилии всегда были спутниками их уже народившейся чистой любви, такой же чистой, каким чистым был этот настоянный на смолянистом аромате и запахах лесных цветов лесной воздух, эта родниковая вода в озере, этот лучистый девичай взгляд, затененный пушистыми ресницами…

…Отталкиваясь длинным шестом по песчаному дну озера и раздвигая Иван плыл к любимой затоке, усыпанной кувшинками носом лодки камыши, и крупными белыми лилиями нарвать большой букет роскошных цветов к свадьбе, назначенной на завтра. Посредине лодки стояли два полных ведра трепыхающихся, и хлопающих хвостами залотистых карасей на уху и свадебные пироги. На душе у Ивана было торжественно и покойно: его жизнь пройдя трудными дорогами тревог и опасностей в Афганистане, приближалась к тому торжественному рубежу, после которого каждый день, каждый час будет тихим, до краев переполненным счастьем праздником. Два месяца назад он вернулся из армии, пройдя через огонь и кровь Афгана. Судьба уберегла его, он не был даже ни разу ранен, он выжил для Маринки которая заклинала его: вернись. И он вернулся. Завтра он станет мужем своей ненаглядной Маринки, своего земного Солнышка. Уже завтра. От со знания того, что это произойдет совсем-совсем скоро у него замирало сердце и слегка кружилась голова. А в воздухе висела предвечеровая истома, перелетали с места на место с громкими всхлипами кулики да тянули за собой серебристые нити водяные клопы. Озерное дно густо поросло водорослями, на шест налипали и наматывались листья ульвы, длинные ожерелья анабан и головки фукуса. Иван очищал шест, и подплывая к островкам лилий, рвал их с длинными стеблями, глубоко опуская руку в воду и складывая на дно лодки.

Нарвав целую охапку лилий, Иван огляделся вокруг. Такой первозданной тишиной и покоем веяло от воды, камышей, от соснового бора, что уезжать не хотелось, так бы и просидел в лодке тут всю ночь. Но солнце садилось и надо было поспешать домой. Привязывая лодку к коряге, он вдруг увидел на желтом песке женскую шпильку для волос.

– Маринкина! Маринка обронила! – вскрикнул он, нагнулся, взял шпильку, обтер ее о грудь, положил в карман. и такой радостью и нежностью вдруг пахнуло ему в душу, так сладко ёкнуло сердце при одной мысли, что эта маленькая вещица женского туалета была в руках у Маринки, что это Маринкина шпилька, он был готов петь, кричать, кувыркаться от внезапно нахлынувшего счастья.

– С ума сошел, как маленький, – пристыдил он себя, пристроил в ведра лилии и весело зашагал по заветной тропинке через веретья к деревне, постреливающей на взлобочке золотыми бликами в окнах от заходящего солица.

На всполье, у самой поскотины догнал шагавшую из лесу с вязанкой хвороста сгорбленную в три погибели и широко взмахивающую ореховым костылем древною бабку Калентьиху. Старуха посторонилась, подслеповато окинула Ивана плохо видящими глазами, прошамкала беззубым ртом.

– Никак Иванушко?

– Он, бабка, он. За хворостом ходили?

– За хворостом, сыночек. Зима придёт, спросит, ково летом делала?

– Верно, бабуля, верно: к зиме летом готовятся.

– Иванушко, сыночек, нашто ты нарвал на Карасьем этом погани? – она ткнула посохом на лилии.

– Какой, бабка, погани? Это же белые лилии, цветы мои любимые.

– Неладно, внучек, неладно. Дурные это цветы, водяные, русалочьи. Несчастье они приносят грешным душам. Али не знал? Оттого и цветут они эдак пышно и баско, русалки приманивают ими грешные души, штобы обольстить и погубить.

– Сказочки это, бабуля, деток малых пугать ими, а я уже большой, армию отслужил, навоеваться вдосталь успел и женюсь завтра.

– Ась?

– Говорю, женюсь завтра. Большой уж. Приходи на свадьбу.

– Выбрось ты их, внучек, от беды подале. Роковые это цветы, неладно их рвать и в дом нести…

И показалось Ивану, что что-то зловещее, роковое прозвучало в заклинающем голосе старой женщины. Но он только рукой махнул, обошел старуху и быстро пошел к родительской избе. "Не зря же Калентьиху зовут в деревне колдуньей, всем пророчит беду. Какая беда? Завтра свадьба," – подумал Иван и тут же забыл о старушечьих словах.

Поднявшись на крутой взлобок, иван оглянулся и увидел, что старуха, опустив на землю вязанку с хворостом, стояла на фоне вечерней зари как изваяние, отплевывалась в сторону бора и грозила кому-то костлявой рукой.

– Как есть колдунья, – рассмеялся он, – грозит кому-то и творит заклинание от нечистой силы.

В доме все говорило о приготовлении к большому торжеству. На летней плите варился в трехведерном чугуне холодец, дымясь густым наваристым парком, в жаровнях жарились куры и гуси, за столом под березой, где обычно вечеряла семья, сидели семеро соседок и с шутками и прибаутками делали пельмени, заполняя ими маслянисто отливающие противни. Отец со сватом Ефимом достраивали под березами длинный стол для свадебного обеда: гостей будет немало и в доме все не уместятся. Пахло сосновой стружкой и березовыми опилками.

После горбачевского указа о борьбе с алкоголизмом днем с огнем невозможно было даже и для такого торжества достать водку и вино, но и тут вышли из положения: два раза ставили и гнали самогонку и заполнили ею, крепкой как спирт, все уцелевшие от старых времен пустые бутылки из под шампанского, столичной и старки, приправив сушеной вишней, рябиной и стручками перца.