Василий Оглоблин – Белые Лилии (рассказы) (страница 2)

– Зачем? Всякое зло – есть зло, всякое предательство – есть предательство, предав его, я бы предал себя. Довольно с него и того, что увидав меня, он побледнел весь и на лбу испарина выступила.

– Узнал?

– Узнал. Теперь будет жить в вечном страхе разоблачения, а это – мука адская.

Втайне надеясь хоть в узкую щелинку заглянуть в его прошлое я спросил.

– А вы то, Андрей Васильевич, как оказались там, на крайнем севере, на лесоповале?

– Срок свой домолачивал после Норильска.

– В лагерях сидели?

– Сидел, брат.

– И долго?

– Долго. В общей сложности двадцать один год.

– Ого! А он?

– Он вольным был. Руководящим и направляющим, видеть за длинными рублями пожаловал в те гиблые края.

И что-то для меня не то чтобы прояснилось, и я заглянул в большую трагедию, я понял это еще рассматривая картины, на меня пахнуло мимолетным дыханием великой тайны этого необыкновенного человека, и я думал о том, как ненавязчиво, необидно вызвать его на откровенность и узнать всю правду его жизни.

Меня Андрей Васильевич уложил на узкую и жесткую железную кровать, а сам несмотря на то, что в избе было душно полез на печь. Я долго не мог уснуть. В голове теснились, путаясь и обрываясь мысли о хитросплетениий человеческих судеб, о торжестве зла и беззащитности добрых и светлых душ. В окно заглядывал тонкий и бледный серпик месяца и тяжело, утробно вздыхала тайга. Перекликались петухи. "Жива еще деревушка, петухи поют, – хоть и дышит она уже на ладан и многие подворья густо заросли крапивой, лопухами, коноплей, свербигой и другой сорной нечистью, которая на покинутой человеком земле прет как ерник по засыхающему болоту нахально, нахаписто и нагло", – подумал я и с этими мыслями уснул.

Позавтракали мы оставшимся после ужина холодным картофелем, выпили по две кружки крепкого чая и вот – весь день в тайге.

Неописуемо красив июльский уральский лес. Все живет, торжествует, ликует, поет вечную песнь радости. Смолянисто пахнет прогретая солнцем земля. Жарко дышат травы. Всю зрелость короткого уральского лета вобрала в себя пышная травяная густель. Розовым сиянием цветет вереск. Солнечные еланки усыпаны дроком, подмаренником, седмичником, яркими островками в густотравье и многоцветьи рассыпаны розовые соцветья кипрея. Стеной стоят резные кружева папоротников, мелькают среди них белые шапки дягиля и сныти, как драгоценные алмазы в короне сверкают венчики звездчатки. По склонам гор сплела свои кружева пятнистая купена, увешанная жемчужными сережками. А еще ниже по склонам гор, поближе к дну распадков вперемежку раскинулись рослые тысячелистники, медвежьи дудки мохнатые ястребинки, кипрей и зеленовато-белые зонты борщевика. А на самом дне распадка, поближе к ручью, исходит медовым ароматом и притягивает взор собранными в метелку кремовыми цветами таволга, или по- народному медовник. И всюду разлит многозападной травной аромат полыни, желтого донника, душицы и пряный запах мяты и зубровки.

И весь долгий июльский день мн то поднимались на вершины гор, то продираясь через непролазь подлесков спускались в удолья, бродили по распадкам, по еланкам, на которых трава была уже скошена, и стояли копешки сена, то выходили на солнечные кулижки, окруженные густым пихтачом, трижды переходили вброд звенящую перекатами небольшую, но бурную речушку Аршу, стиснутую по берегам густыми зарослями черемушника и тальников. И на какую бы вершину мы ни поднялись – отовсюду был виден нам величавый и грозный в своей неприступности Таганай, окутанный легкой дымкой падымка. И вот уже настигало нас вечеровое первотемье. Встретили мы за день перепуганного зайчишку. Стреканул из-под куста, только задние лапы да хвост пушистый нам показал. В пихтаче натыкались на выводок тетеревов.

– Хлопнем одного на ужин? – посмотрел я на Андрея Васильевича. – Ружье у меня отличное и стрелок я меткий, не промажу.

– Не надо, – рукой опустил мое ружье стволами в землю, – пусть живут, лету красному радуются. Я за свою жизнь ни одного живого существа не убил, хотя и шляюсь по тайге с ружьем. Это так, для пущей важности. Рыбалку люблю, рыбы они народ бессловесный.

Над отрогами дальних гор истаяли малиново-золотистые полосы вечерней зари. Из таежных падей бесшумно наплывали сумерки. Из распадков потянуло сыростью и прохладой. В горах даже в июле по ночам бывает свежо. А ночь в горах наступает мгновенно. И нужно было подумать об отдыхе и ночлеге. Мы находились по моим расчетам где-то между Кусинскими Печами и Магниткой. И туда, и туда было далековато, придется ночевать в тайге.

– Ночь, Андрей Васильевич, на землю опускается. Не порал ли о ночлеге подумать?

– Пора, мой друг, пора. А что о нем думать? Нас с тобой каждый кустик ночевать пустит.

– Да, но засветло надо воды где-то найти для чая.

– Прислушайся. Арша рядом бормочет, засыпая.

– Да, где-то звенит. Рядом.

– Вот и устроим ночлег на ее берегу, в черемушнике, а она нам всю ночь будет сказки рассказывать. Никогда не спал на берегу реки или озера? Блаженство.

– Много-много раз спал. В детстве.

– Вот и вспомнишь детство. А мне и вспоминать нечего. У меня детства не было. Я инкубаторский, детдомовский.

И еще приоткрыл немного завесу своей тайны.

Рокзак у нас был набит по самую завязку преотличными груздями, рыжиками и белыми грибами.

– Я пойду на речку чистить и мыть грибы, а ты побольше собери хвороста и валежника, ночь хотя и коротка, но прохладная будет, надо поддерживать костер. Сварим сейчас с тобой груздянку, царская еда, Никакой убоины не надо. И вообще, я почти не ем мяса, больше овощами перебиваюсь, полезно для здоровья и долголетия: надо как-то наверстывать отнятые два десятилетия.

И действительно, скоро мы вышли на берег Арши и занялись приготовлением ужина, в желудке уже изрядно посасывало. Выбрали уютное тихое заветрие и еще до вечерового первотемья у нас пылал веселый костер и в казане побулькивала, исходя пряным парком, груздянка. Мы, расстелив брезент, удобно устроились у костра, блаженно вытянув гудящие от усталости ноги.

– Вы, Андрей Васильевич, выросли в детдоме? – не зная, с чего начать разговор, спросил я.

– Да, – неохотно ответил он.

– А ваша семья? Где были ваши родители?

– И мать, и отец, и дед с бабкой были расстреляны, а я пятилетним был сдан в детдом. Не надо больше об этом. Ни к чему это. Поговорим лучше о другом. О Боге, например. Светло и искренне говорится в тайге, у костра о вечном, о Боге.

– Вы верите в Бога?

– Искренне и убежденно. С молоком матери впитал в себя эту веру. И до смерти.

– И вы верите в бессмертие?

– Верю. Здесь, на этой чудесной земле, испоганенной человеком, мы гости. Настоящая жизнь каждого там, в вечности.

Он показал на небо, усеянное звездами. Стало совершенно темно, только вокруг костра, в густом черемушнике птицами метались тени от колеблющихся языков пламени.

– Вы хотели рассказать что-то о странных явлениях, которые приключились с вами в вашей жизни. Самое время. Груздянка варится долго.

Он снял пенистую накипь, розовыми пузырями вздувшуюся в казане, поудобнее умостился у костра и вопросительно посмотрел на меня.

– Я хотел бы поговорить еще о ваших картинах, не идут они у меня из головы.

– О картинах мы, друг мой, уже поговорили, а теперь послушаем ваши истории, вы сказали как-то, что есть в них что-то таинственное, недоступное нашему пониманию, потустороннее. Где и поговорить об этом как не в ночной тайге, у костра, когда над головой таинственно помигивают неведомые нам миры, а рядом сонно и загадочно бормочет во сне Арша.

В это время где-то совсем рядом, в густом пихтаче раздался жуткий, похожий на стон крик.

– Филин, – оглянулся на звук Андрей Васильевич, – зловещий у него крик, недаром в народе зовут его пугачом. Пугает, глупый. А мы уже и не так пуганые, а пострашнее. Кричи, дурачок, кричи. Ну-с, я слушаю, а то скоро груздянку хлебать будем, а когда я ем, то глух и нем.

Я встал, подложил в костер большую охапку сухого валежника, костер на мгновение осел, упал, обволокся облаком густого дыма, словно паровоз пустил пары, нас обволокла со всех сторон густая темь, но вот хворост пошипел и вспыхнул ярким высоким пламенем, звонко похрустывая и постреливая по сторонам золотыми искрами.

– Я не буду говорить о войне, через которую прошел с первого часа до последнего и где мог умереть тысячу раз. Значит, просто повезло, родился в рубашке. И не один я такой. Я знаю людей, которые всю войну были в окопах, в пехоте, и ни разу не были ранены. Я расскажу вам о нескольких странных вещах, случившимися со мной в моей жизни.

– Да, пожалуйста, я вас слушаю.

– В раннем детстве, мне было около пяти лет, я тонул. Совершенно. Был мертвый. Лежал на дне Ниапа, так называется река в селе, где я родился. Меня со дна вытащил за волосы приехавший в отпуск моряк. И вот что еще странно и недоступно нашему пониманию. Произошло это на Ивана Купала. Мама ушла с подругами по ягоды. Село наше как вот ваша деревушка было со всех сторон окольцовано дремучим бором, где в эту пору было море земляники. Мама мне потом рассказала, что наткнулись они на еланку, усыпанную земляникой, словно кровью была облита та еланка. Но ее какая-то неведомая сила толкнула: домой! Быстро домой! Дома несчастье. И бросив и подруг и полную пестерюху с ягодами, она птицей полетела в село, не чувствуя под ногами земли. И в тот самый момент, когда моряк достал меня мертвого со дна реки и хотел положить на землю, на поросший муравой берег, мама была уже рядом и крикнула: "Не кладите на землю! Не кладите! Качайте!" Собралась толпа и меня восемь часов откачивали на руках. Через восемь часов хлынула из горла вода, затем кровь, затем раздался слабый стон. Фельдшер начал делать искусственное дыхание. И я, мертвый, ожил, хотя и был еще без сознания. Последнее, что я помню перед тем, как погрузиться на дно, меня трижды выбрасывало наверх, я видел рядом мост, людей на мосту, и только я открою рот, чтобы крикнуть, позвать на помощь, в рот хлынет вода и я опять погружаюсь. После третьего раза я потерял сознание. Что это было, Андрей Васильевич? Какая сила гнала маму домой? Ведь если бы положили меня на землю…