Василий Оглоблин – Белые Лилии (рассказы) (страница 1)
Василий Оглоблин
Белые Лилии (рассказы)
ПРОМЫСЕЛ БОЖИЙ
Ноги натруженно гудели, шагали в густом и высоком до пояса разнотравье впереступь, словно к ним были привязаны пудовме гири. Все чаще и резче простреливало поясницу. А спутник мой шагал и шагал неутомимо, то поднимаясь в гору, то спускаясь с горы в глубокий распадок, где после раскаленной знойной сухмени сразу же шибало в нос урманной сыростью, густым грибным духом и прелью.
Ранней ранью, как говорят местные бабы, на коровьем реву, когда по вскраю неба только-только начинала разливаться малиновая июльская заря вышли мы с моим спутником из дому, на охоту – не на охоту, по грибы – не по грибы, а просто так, побродить по распадкам и урманам, полазить по живописным уральским горам, подышать ядреным таежным воздухом, срезать какого никакого гриба на груздянку, а если подвернется зазевавшаяся копалуха или тетерев, то и подстрелить на ужин.
Спутник мой Андрей Васильевич Самарин был большим оригиналом, какие и в наше расхристанное, бурное и нищее духовной, да и материальной жизнью время еще довольно часто встречаются в дремучей провинциальной глуши, на задворках жизни. Последний отпрыск древнего русского дворянского рода был он человеком широко и всесторонне образованным, окончил когда-то курс в столичном университете, знал шесть иностранных языков, но по воле рока опростился, как говорили в старину, жил в глухой таежной деревушке в двадцать восемь дворов в небольшой кособокой избенке, доставшейся ему после смерти одинокой древней старушки, у которой он квартировал, на самом всполье, под самой тайгой. Жил одиноко и уединенно, кормился с небольшого бабкиного огорода, который возделывал своими руками, писал картины, которые никому никогда не продавал и иконы, которые сбывал за бесценок открывающимся в округе церквям. Вся небольшая изба и весь чердак были завалены этими картинами, этюдами, пейзажами и скульптурами, вырезанными из дерева рукой большого самобытного мастера.
Я несколько раз пытался вызвать его на откровенность и поведать мне, каким шальным ветром занесло его в эту дикую глухомань, но он махал большой волосатой рукой и с иронической ухмылкой на красивых полных губах бросал:
– Ах, кому это интересно? И зачем ворошить прошлое?
И надолго умолкал.
Более чудаковатых и неприхотливых в быту людей я еще не встречал в своей жизни и потому меня непреодолимо потянуло к этому человеку. Мы познакомились с полгода назад на моем творческом вечере в небольшом, но старинном уральском городке Кусе, где еще до сих пор гремит и скоргочет старыми костями демидовский железоделательный завод, теперь, правда, машиностроительный. Понял я также, что мой новый знакомый был большим знатоком уральской старины, чего я не мог сказать о себе.
Было Андрею Васильевичу ужк за шестьдесят с гаком, но в его небольшой, но густой как сапожная щетка бороде еле-еле начала пробиваться куржачковыми инеинками редкая седина. В волосах же, тоже густых, подстриженных по-кержацки в скобку вместо седины пучками кучковалась странная подпалинка. Был он невысок, но широк в плечах и комляст телом, в котором чувствовалась немалая сила. И хотя Андрей Васильевич родом был не из этих глухих мест, во всем его облике бросалось в глаза что-то таежное, медвежье. Высокий лоб, совершенно нетронутый морщинами, был гладок и по-здоровому смугл, и только от межбровья простреливали его две глубоких складки. Умные проницательные глаза смотрели на мир дружелюбно и весело и с лица редко сходила добрая, по-детски наивная улыбка.
Накануне вечером мы легли довольно поздно. Поужинали картофелем в мундирах с солеными огурцами и черным хлебом. Я достал было из своей походной сумки "адидас" бутылку старокиевской, думая обрадовать этим хозяина, но он наотрез отказался выпить даже рюмку.
– Не употребляю уже лет пятнадцать.
– А раньше?
– Раньше любил ее, грешную.
Поморщившись и вздохнув, пришлось убрать бутылку обратно в "адидас".
После ужина хозяин весь вечер показывал мне свои картины. Жанровые полотна из лагерного быта "В волчьей пасти" – где овчарки рвут зэка, "Шмон", "Шизо", "Начальство приехало", "В забое" и особенно "Утро в сосновом лесу", где аналогия с шишкинским "Утром" была и страшна, и гениальна, имела глубокий внутренний подтекст, меня потрясли пронзительная реалистичность, глубокая жизненная правда и тонкий рембрандтовский психологизм. Страшные изможденные лица заключенных, одетых в арестантскую форму в таком же испятнанном солнцем и пронизанном голубоватым сиянием раннего утра лесу, свирепые звериные лица охранников затавляли дрогнуть сердце и к горлу подкатывали слезы. Поразило меня и то совершенство тонально-колористического решения каждой детали в его картинах, которое достигается только долгими годами академического образования, а ведь Андрей Васильевич его не имел, он по образованию филолог и философ. Дело по-видимому все-таки не в образовании, а в Божье даре и тонком уме. Все, что Андрей Васильевич годами носил в своей душе, выражено в его картинах с потрясающей мощью.
"Боже мой, – думал я, рассматривая картины, – и такие сокровища пылятся и гниют на чердаке деревенской избы, стоящей особинкой, на всполье, в изножье вековой тайги. и ни следа, ни тропиночки нет к этим великим созданиям человеческого ума и таланта. Это – одно из многочисленных диких преступлений нашего проклятого времени, и нет, и никогда не будет прощения этим преступлениям…"
Поразила меня и сила типов, их психологическая достоверность. В каждой, даже мелкой детали, в каждом мазке просвечивали большой тонкий ум и доброе сердце.
– Вы, Андрей Васильевич, большой художник. Вы великий художник.
– Ну уж и скажете, – весело рассмеялся он, – большие художники самонадеянные, а я самодеятельный.
– Вы слишком жестко и жестоко относитесь к себе. А как по-вашему Репин и Саврасов были тоже самодеятельными художниками? А?
– Конечно. Они же не были членами Союза художников. Значит самодеятельные.
Мой вопрос его рассмешил. Он раскатисто хохотал, утирая слезы.
– Ха-ха-ха! Саврасов самодеятельный. Репин – самодеятельный. Суриков – самодеятельный.
И нахохотавшись, сразу же стал серьезным. По лицу прошла мрачная тень, только глаза продолжали излучать какую-то мягкую, еле уловимую теплоту.
– Почему вы не вступите в Союз художников, не устроите свою выставку? Ведь это бы была сенсация.
– Во-первых, я не художник, а богомаз. Иконы я пишу душой, а картины, пейзажи и вот этих скоморохов, – он показал на скульптуры – для души. А в Союзе художников я не ко двору. Куда мне с суконным рылом в калачный ряд? Там в моде ложь, закамуфлированная правдоподобием. Там правили балда и по сей день правят шурпины с "Утром нашей Родины", Яковлевы с колхозными стадами и толпы им подобных. А выставки я время от времени устраиваю. Да, да, устраиваю. Соберу десяток баб деревенских, десяток древних стариков ну и ребятишек, это народ любознательный, и демонстрирую им свои картины. Ничего, умиляются, охают, ахают, иногда даже уголки своих запонов к глазам подносят.
И опять раскатисто захохотал.
– Да, удивительный вы человек. А как вы относитесь к авангардизму? Он сейчас в моде, особенно на западе.
Он задумался. Лицо стало серьезным, даже печальным.
– Авангардизм? К-х-м, к-х-м. Ох, уж эти мне "измы". Терпеть не могу. От этих "измов" и пошла вся наша русская жизнь наперекосяк. А авангардизм – это не от Бога, а от лукавого. Вывихнутым умом создается эта, простите меня, абстрактная мазня. Да, да, вывихнутым умом и злым сердцем. "Черный квадрат" и слепой мужик пяткой намажет. Вся эта фантасмагория – явление временное, преходящее, и долго жить ей рядом, например, с Василием Суриковым, Репиным, Рафаэлем и Рембрандтом время не позволит, история не позволит. Да, да, не позволит! А вот извольте посмотреть еще мои по ледние работы – иконы.
Я долго рассматривал еще не просохшие, сильно пахнущие краской "Вход Богородицы во храм", "Вознесение", "Вход в Иерусалим" и икону "Святого Николая чудотворца".
– На иконы теперь большой спрос, – улыбнулся он, – и живу я теперь почти безбедно, хотя отдаю их почти даром, особенно в только что открытую церковь в соседнем большом казачьем селе, станице вернее, и знаешь, какую забавную историю я там открыл. Все прихожане станицы, особенно бабы и старухи не нахвалятся своим батюшкой отцом Николаем, благоговейно кланяются ему и руки целуют. "Так благолепно батюшка службу правит, аж сердце млеет…" А я этого "батюшку" Николая Ивановича знал тогда, когда работал на лесоповале в тайге на крайнем севере, а он был парторгом в лестранхозе. Коммунист с двадцатипятилетним стажем, идейный был товарищ. И язык был хорошо подвешанный, умел заправлять мозги и лапшу на уши вешать. Вот и спрашивается, где он был самим собой? Тогда ли, когда проповедовал с пеной у рта коммунистические идеи и звал в светлое будущее человечества, в коммунизм, или сейчас, указуя перстом путь в царствие Бокие? А?
– Не был он ни коммунистом, ни духовным пастырем, – рассмеялся я. – И человеком никогда не был. Есть такая порода людей, точнее нелюдей, в облике человеческом, порожденная нашим лихолетьем, людей без идеалов, без принципов, без самоуважения, как язвой пораженная ложью, лицемерием, ханжеством, приспособленчеством. Многовато я знал таких типов и всегда поражался: как же такие люди живут на земле? И для чего живут. А вы бы, Андрей Васильевич, открыли православным глаза на этого "батюшку".