Василий Коновалов – Традиционный тост (страница 2)
Увидев Багрова, спешащего на выход с тетрадкой в руках, доктор с ласковой иронией спросил:
– Куда это мы спешим, такие красивые нарушители лечебного режима? Или капельницу сегодня отменили?
Сергей не стал изворачиваться и рассказал все как есть про Данькину просьбу со сценарием.
– Письмо с фронта, – задумчиво сказал Линквист. – У меня сохранилось несколько писем-треугольников от деда, он воевал на 1-м Украинском фронте, погиб уже после взятия Берлина, под Прагой.
Он еще что-то хотел добавить, но увидев медсестру, бегущую к нему со стороны приемного отделения, тут же направился ей навстречу. Багров дождался, пока доктор скроется из виду и после этого вышел из лечебного корпуса, чтобы пройти на берег ручья.
– Письмо с фронта, – произнес он вслух. – А что, это хорошая идея, надо попробовать в этом ключе.
Но едва он успел взяться за остро отточенный карандаш, которым делал свои записи в тетрадке, как на мобильный пришел звонок от Горыныча. Комбат звонил уже не в первый раз. Спустя неделю после ранения Сергея он потребовал от него вернуться на передовую, а когда тот отказал ему, то Горыныч разъярился, обозвал минометчика трусом и предателем, и стал угрожать ему прекращением всех выплат по контракту.
– Ты уже прекратил, – холодно прервал его Багров. – Я проверил: на банковской карточке выплаты только за первый месяц, а прошло больше двух. Из денег – только голый оклад за рядового, нет ни боевых, ни за должность командира батареи.
Комбат не сразу нашелся, что ответить, а потом начал оправдываться:
– Это не я, это финансисты неправильно посчитали.
– Вот и разберись с ними, если ты командир, – с тем же холодком продолжил Багров. – Имей в виду, я знаю, что мне положено, и если что – взыщу по суду. У меня адвокат в Питере знакомый, поможет, если надо будет.
– Я разберусь, – зло ответил Горыныч и отключился.
Сергей понимал, что комбат позвонил ему не от хорошей жизни, что в подразделении катастрофически не хватает людей. В мае двадцать второго года на территорию Украины вошел батальон численностью в пятьсот человек, а уже на июнь осталось не более семидесяти и большинство выбывших составили вовсе не раненые и убитые, а, так называемые “пятисотые” – отказавшиеся от выполнения условий контракта. Война неожиданно для многих обернулась не легкой прогулкой до Киева, а кровью, грязью, а порою, и смертью в окопах и траншеях. Оказалось, что братский народ встречает вовсе не хлебом-солью, а снарядами от американской гаубицы М 777, прилет от которых заранее услышать невозможно: короткий звук и сразу взрыв. Натовские беспилотники кружили в небе даже ночью, вынюхивая позиции наших подразделений, поэтому в расположении базы не то, что костер развести, даже фонариками предпочитали не пользоваться, а чтобы позвонить родным на “большую землю”, выходили в ближайший лес и после короткого обмена “жив-здоров”, выключали мобильные телефоны. В то же время наше подразделение боевых квадрокоптеров уже через неделю стало полностью небоеспособным по простой причине: натовские системы перехвата крепко ловили русские летательные аппараты в свои сети и переводили их под свое управление.
Минометчики Багрова воевали добросовестно, не пятисотили, уничтожили своим огнем бандеровский противотанковый ракетный комплекс, который до этого подбил наш танк, БМП и медицинский ГАЗ – 66. ПТУРщик ловил российскую технику в момент, когда она на ходу проскакивала малозаметный поворот к позициям батальона и начинала сдавать назад и разворачиваться. Артразведчик дал наводку минометному расчету и бойцы с первого выстрела убрали этого ПТУРщика. Также по наводке артразведки батарея Багрова уничтожила вражеский склад с артиллерийскими боеприпасами. Когда склад взлетел в воздух, то хохлобандеровцы сразу оставили село, в котором была построена их линия обороны. Приехал комбриг, пожал руку всем минометчикам: “Спасибо, братцы! Вы помогли нашему наступлению!” На радостях он совсем забыл представить минометчиков к награде за уничтоженный склад и взятый без боя населенный пункт.
Оказавшись в тыловом госпитале, после перенесенной контузии и легочной травмы, после неограниченных по времени разговоров с сыном и женой по телефону, Сергей почувствовал, что не хочет больше выходить с минометным расчетом для работы по целеуказаниям. Он был настроен на возвращение в Питер, к жене и сыну и остался неумолим к хотелкам комбата, к его патетическим речам о боевом братстве и угрозам о прекращении выплат.
Сегодня комбат ни о чем не просил и ничем не угрожал, сообщил только, что выплаты по “боевым” поступят на карточку Багрова в течение месяца.
– Ты, значит, домой поедешь? – спросил комбат.
– Да, – коротко ответил Багров.
– Нас выводят из-под Изюма, – сказал комбат. – Перебрасывают на запорожское направление, где будет сформирован новый батальон. Будем освобождать Орехов в Запорожье.
– Ты это сейчас придумал? – внезапно загустевшим голосом спросил Сергей.
– Зачем мне придумывать? – удивился комбат. – В конце недели нас выводят в Валуйки на недельный отдых, затем – в Мелитополь, на формирование батальона, а там – вперед и с песней. Да тебе то, что за дело? Ты к тому времени в Питере будешь: семья, проспекты-светофоры.
– Командир, я возвращаюсь в батальон.
В трубке установилось молчание. Затем Горыныч с сомнением спросил:
– Когда возвращаешься?
– Сегодня подам рапорт на выписку. Как документы подготовят, буду готов вернуться.
– Ты же домой собирался?
– Передумал.
– Что так? – уже весело спросил Горыныч.
– Хочу посмотреть на ДнепроГЭС и стан запорожских казаков на острове Хортица, – в тон ему весело ответил Багров. – Застолби мне место в новом батальоне.
– Не хочешь говорить – не надо. А место и должность для тебя всегда найдутся. Мины ты кладешь снайперски.
Сергей постучал в дверь кабинета заведующего нейрохирургическим отделением госпиталя и зашел внутрь. Линквист сидел на небольшом диванчике, расположенном слева от рабочего стола, уронив огромную голову на грудь, и дремал. На столе стояла большая кружка с тремя чайными пакетиками в ней.
– Извините, Николай Львович, я по срочному делу.
Доктор поднял утомленное лицо с большим лбом, с набрякшими от недосыпа веками.
– Николай Львович, я выписываюсь из госпиталя, возвращаюсь в батальон. Какую бумагу мне надо будет подписать?
Доктор с недоумением посмотрел на Багрова.
– Твое лечение еще далеко не завершено. И потом, ты же собирался домой ехать, к семье. Тебя отсюда никто не гонит.
– Обстоятельства изменились, Николай Львович. Мне надо выписываться, – упрямо повторил Багров.
– Можешь мне толком объяснить, что случилось? – рассердился доктор.
Багров помолчал некоторое время, пару раз качнулся с пятки на носок, будто принимая для себя какое-то важное решение.
– Хорошо, доктор, вам я скажу как есть. Батальон, в котором я служил, точнее, остатки от батальона, перебрасывают на запорожское направление и ставят одной из первоочередных задач освобождение города Орехов. Мне туда надо, там похоронены мои дед и бабка, там же – могила моего отца, я сам в этом городе в школу ходил. Мне очень надо в Орехов, – снова повторил он.
– Понятно, – не сразу отозвался Линквист. Он еще помолчал, будто вглядываясь во что-то, что находилось за спиной Багрова, затем медленно произнес своим глубоким, грудным баритоном:
Багров вытянул шею как охотничья собака, почуявшая еще далекую добычу, провел ладонью по внезапно взмокшим губам.
– Я не знал, доктор, что вы стихи пишете. Сильно сказано.
– Это не я, это – Пушкин.
– Вот сукин сын! Прямо в сердце попал.
– Недаром его называют “наше все”, – отозвался доктор.
– Как вы сказали?
– Есть такое выражение: Пушкин – это наше все! – пояснил Линквист. – Сейчас не помню, кто сказал.
– На стене школы, в которой я учился, был барельеф с изображением Пушкина, а под ним строчка из его стихотворения шла…
– Наверное, “здравствуй, племя младое, незнакомое”, – сказал Николай Львович.
– Может быть, не помню. Так вот, бандеровцы еще в четырнадцатом году этот барельеф разбили, стих замазали, а над входом в школу портрет Бандеры вывесили. Вот и получается, что мне надо и школу от бандеровцев освободить, и могилу отцовскую.
Доктор положил на стол лист бумаги и авторучку, посмотрел на них, затем с улыбкой спросил:
– Помню, ты письмо хотел сыну написать для сценария, письмо с фронта. Закончил его?
– Письмо? Нет, не закончил. Да и зачем сыну письмо про мои болячки? Я напишу другое, из Орехова, когда освободим Запорожье.
Линквист показал на лист бумаги:
– Напишешь рапорт об отказе от дальнейшего лечения и выписке из госпиталя. Я продиктую.
Сын за отца
Багров вышел из армейской палатки и направился в ремонтное подразделение, расположенное в пятистах метрах от полевого лагеря добровольческого батальона. Батальон ушел из лагеря три дня тому назад и только Багров вынужденно остался из-за поломки машины управления артразведки. Как только колонна выдвинулась из Персиановки, где бойцы получали технику и вооружение, на Изюм, Урал забарахлил: двигатель начинал натужно реветь, прежде чем машина могла тронуться с места, а сама она никак не желала ехать быстрее сорока км/ч. Едва добрались до Изюма, как коробка передач и сцепление полетели окончательно, и автомобиль стал.