Василий Коновалов – Традиционный тост (страница 1)

Василий Коновалов

Традиционный тост

Донбасс. Начало

Письмо с фронта

Утром комбат Горюнов (позывной “Горыныч”) приказал командиру минометной батареи Сергею Багрову съездить на “буханке” в Изюм, чтобы забрать из медсанбата выздоровевшего после ранения бойца.

В Изюм вела единственная шоссейная дорога, которая простреливалась врагом, да и в целом добровольческий батальон находился уже в полуокружении. Замкнуть кольцо окружения неприятелю, имевшему перевес в живой силе, не удавалось только из-за непрерывной работы нашей артиллерии.

Водитель с позывным «У́дора», невысокий, но плотно сбитый, немногословный сержант, гнал машину на приличной, под сотню, скорости, чуть сбрасывая обороты лишь на поворотах. В Изюм они добрались беспрепятственно, но однополчанина в медсанбате не застали, оказалось, что тот раньше выехал в свое подразделение с попутчиками из числа связистов. Горыныч, узнав про пустой выезд, матюгнулся в адрес нерадивого бойца, не доложившего о досрочной выписке, и приказал возвращаться на базу.

На обратном пути, уже недалеко от своих позиций, УАЗ попал под вражеский артобстрел. Справа от шоссейной дороги, по грунтовке шел танк, который, скорее всего, и был целью, но под раздачу попала именно буханка. Первый снаряд упал с заметным недолетом, но У́дора среагировал моментально и выжал газ до максимума. Второй прилет угодил позади машины, менее чем в пятидесяти метрах. Зад буханки взлетел в воздух и машина кувыркнулась по диагонали вперед-вправо, а затем пошла крутиться к дубовой роще, растущей в стороне от грунтовки. Взрывная волна выбила правую дверь и Багров вылетел в дверной проем в направлении тех же деревьев. Не долетев до ближайшего дуба каких-то полутора-двух метров, он врезался грудью в траву и несколько раз перекатился с боку на бок, пока не уперся спиной в ствол дерева. Как в замедленной киносъемке он смотрел на переворачивающуюся буханку, направляемую невидимой силой к дереву, возле которого он лежал, как молот – к наковальне. “Вот и все”, – с каким-то обреченным удовлетворением успел подумать Багров и отключился. Когда сознание вернулось к нему, он разлепил веки и посмотрел перед собой. Буханка застыла вверх тормашками в двух-трех метрах от него, вытянув в небо колеса, как издыхающий дракон вытягивает свои уже бессильные когти. Сквозь туман зрения Сергей с недоумением разглядывал драконовые когти-колеса, медленно занимающиеся язычками пламени, пробивающимися сквозь черный дым, окутавший днище автомобиля. В какой-то момент сознание подсказало ему, что скоро заполыхает вся машина, поэтому надо скорее уходить от нее. Он поднялся на четвереньки и только тогда обнаружил, что левую свою сторону совсем не чувствует, что у него ртом идет кровь, а воздух не проходит в легкие. Воздух, который был необходим ему, чтобы жить, не проходил в окаменевшую грудную клетку, зато панический страх смерти начал медленным ядом окутывать мозг. Он судорожным движением наклонился вперед, опираясь на руки, и стал натужно выдавливать, выкашливать из груди застрявший камень, и в какую-то из попыток сумел выплюнуть самую малую толику окаменелости вместе со сгустками крови из легких и начал, начал снова дышать, сначала совсем плохо, но с каждым очередным хрипом воздух все лучше заполнял его грудь.

Рядом с ним размахивал руками и что-то кричал У́дора, выскочивший из кабины автомобиля как черт из табакерки. “Командир, уходить надо! Сейчас рванет!” – донеслось до Багрова, и от радости, что он слышит слова У́доры, какая-то диковатая улыбка расползлась на его чумазом лице, обращенном к водителю. Он попытался подняться, но не смог, левая его половина была словно охвачена параличом. У́дора схватил Багрова за шкирку и потащил в сторону от горящей буханки. Метров через двести он остановился передохнуть, привалившись к дереву. Сергей тут же снова попытался подняться и обнаружил, что левая рука и нога начинают его слушаться и двигаться. У́дора увидел его усилия, все понял и ободряюще улыбнулся:

– Не дрейфь, командир, позвоночник цел, остальное доктор залатает!

Темно-коричневые бороздки крови пересекали мокрое от пота лицо водителя, делая его похожим на индейца в боевой раскраске, только белые зубы, как жемчужины сверкали на фоне медного от загара лица. Водитель улыбался так широко и весело, будто рана на голове его совсем не беспокоила.

На грунтовой дороге показался Урал с буквой “V” на кабине и по бортам. У́дора немедленно поднялся из травы и замахал руками. Это оказались те самые связисты, что забрали из медсанбата бойца, за которым минометчики приезжали в Изюм. Они и довезли раненых в расположение родной минометной батареи. Там их уже ждал фельдшер, который обработал раны обоим, сделал перевязку, а Багрову еще и – противошоковую блокаду. Сразу после этого их вновь отправили в Изюм в тот же самый медсанбат, а оттуда Багрова перевезли вертолетом в госпиталь, находившийся в глубоком тылу в Белгородской области.

Сразу после утренней капельницы, которой завершались ежедневные лечебные процедуры, Сергей надевал больничную пижаму, выходил из палаты, спускался к выходу из госпиталя и направлялся на берег ручья, протекающего в каких-то пятистах метрах от главного корпуса. Медсестра каждый раз напоминала ему, что после процедуры надо полежать хотя бы полчаса – «так лучше усваиваются лечебные нагрузки на организм» – Багров с ней соглашался, но как только она выкатывала из палаты аптечную тележку с ампулами для уколов и передвижную капельницу, вставал с койки, чтобы отправиться к тенистому, журчащему ручью. Он садился на траву, успевшую пожухнуть под жаркими лучами солнца, открывал толстую ученическую тетрадку на девяносто шесть листов и начинал записывать в ней четким убористым почерком. Уже в течение целой недели он делал свои записи после неожиданной просьбы сына Даньки.

Находясь в госпитале, Багров каждый день звонил жене и сыну, наслаждаясь тем, что он не ограничен в разговорах с родными по смартфону, тем, что ему не нужно прятать свое местоположение от врага. Сын его, Данила (для отца попросту Данька), только что закончивший гуманитарную гимназию, готовился к вступительным экзаменам в институт кинематографии и попросил отца помочь ему написать дебютный  сценарий для короткометражного фильма о спецоперации.

– Но ведь я не писатель и не сценарист, – с сомнением сказал Сергей. – О чем бы ты хотел, чтобы я написал?

– Напиши о том, что ты больше никогда не захотел бы увидеть в своей жизни.

– Это просто, – ответил Багров. – Это про ранение. Кстати, произошло это двадцать второго июня.

– Две тысячи двадцать второго года. – каким-то механическим голосом продолжил Данька. – И это совсем некстати. Папа, если тебе неприятно вспоминать…

– Я попробую, – прервал сына отец. – Если тебе поможет, значит, надо сделать.

Вначале он попытался работать в палате, усевшись за стол, но скоро понял, что его раздражают мухи, облепившие потолок, храп выздоравливающих бойцов, звуки хриплого дыхания и отхаркивания мокрот из легких соседями по палате, склонившимися над раковиной. Тихое журчание ручья, стрекот кузнечиков в траве, полеты стрекоз над водой, напротив, успокаивали Багрова, и даже гудение немногочисленных комаров не отвлекало его от писанины, как он нарочито небрежно называл свою работу в помощь сыну.

 Начав делать свои записи, Сергей неожиданно для самого себя почувствовал, что ему это нравится, нравится переносить на бумагу совсем еще свежие воспоминания о пережитом, и не только о том, как он сумел избежать смерти, но и в целом о фронтовых буднях.

Сегодня на выходе из госпиталя он столкнулся с лечащим врачом, нейрохирургом с филологической фамилией Линквист, напоминавшим своей внешностью Карла Маркса, только седая бородка и усы его были аккуратно подстрижены.

Доктор пользовался среди пациентов госпиталя заслуженным авторитетом профессионала в лечебном деле, а его глубокий, бархатистый баритон, зарождающийся где-то в недрах грудной клетки оказывал дополнительный оздоравливающий эффект на раненых и те быстрее шли на поправку.

 При поступлении Багрова в госпиталь, в приемном отделении, Линквист внимательно выслушал его рассказ об обстоятельствах ранения и сразу назначил МРТ грудной клетки, которая показала расслоение легочной ткани и грыжу позвоночника размером около десяти сантиметров.

– Бронежилет тебя спас. Если бы не он, тебе проломило бы грудную клетку от удара о землю, – бархатный голос доктора звучал как хорошее успокоительное, даже когда он сообщал плачевные новости о здоровье. – Все будет хорошо, только лечение в стационаре займет не меньше месяца, а последствия от контузии будешь чувствовать примерно полгода.

– Я не тороплюсь, – также спокойно сказал Багров. Доктор вопросительно посмотрел на него, и Сергей добавил: – Контракт заканчивается через месяц, и я хочу домой, хочу увидеть сына.

(прим. Авт.: На первом этапе специальной военной операции контракты с добровольцами заключались сроком на три месяца).

– Сыну-то сколько? – поинтересовался доктор.

– Школу закончил в этом году, хочет в институт поступать.

– Вот и хорошо, – резюмировал доктор. – Подлечим тебя и поедешь к нему на вступительные экзамены.