Василий Кленин – Перегрины. Правда за горизонтом (страница 23)
– Смотрите, – шепотом произнес Уальчаль, указывая на море, которое рассекали уже три хищных плавника.
– Это ничего, – успокоил всех Опенья. – Они сейчас будут пожирать младшего собрата, им не до нас. Но надо быстрее уплывать – тут вся вода пропахла кровью.
Младшие братья, ара и кори взялись за весла, а Валетей занялся раной родича. Тот уже не смеялся, а только всхлипывал и скрипел зубами от боли. Юноша тщательно промыл ему рану и замотал ногу всем, что чем было можно, надеясь, что это остановит кровотечение. Раненого уложили в середину каноэ, переложив или выкинув груз. Запас пресной воды заметно сократился, а Пуаблий просил пить всё чаще.
Перед закатом каноэ догнал шторм. Не особо жуткий, но об отдыхе нельзя было и помыслить. Четверо путников постоянно гребли, так чтобы не дать волнам бить в борт. Волны часто перехлестывали через лодку, заливая её, так что пятому участнику постоянно приходилось вычерпывать воду. Каноэ периодически оказывалось на грани затопления. Его крутило во все стороны, гребцы потеряли еще одно весло – запасных больше не осталось. Пуаблий лежал наполовину в воде. У него к ночи поднялся сильный жар, портой метался в бреду.
Буря длилась почти до утра. Лишь когда волны успокоились, путники окончательно осушили каноэ и без сил улеглись на дно. Солнце встало уже высоко, хотя за плотными облаками его было плохо видно. Валетей заставил себя подняться, растолкал Опенью, и они начали грести вдвоём. Через пару хор* к первой паре присоединились младшие браться. Пуаблия тряс озноб, он почти не открывал глаз и только постоянно просил пить. Его нога сильно распухла, но кровотечение прекратилось: плетенки, пропитанные кровью, прилипли к ранам намертво.
Багуа переполнился водорослями. Они липли на весла, мешали грести. Возникшее буйство жизни – кричащие птицы, гукающие тюлени – после долгой пустоты изрядно радовали. Один раз прямо перед каноэ внезапно дугой выгнул спину горбатый кит. Он пустил вверх струю, и ветер донес брызги до людей.
– Птицы, тюлени – это же означает, что земля близко? – улыбнулся Валетей, утирая липкую воду с лица.
– Да, – кивнул Опенья. – Либо они мигрируют.
И каноэ снова погрузилось в уныние. Клавдей и Ной совершенно выбились из сил, Пуаблий лежал в забытьи. Уальчаля подчинили все его запрятанные в начале пути страхи. Только Опенья невозмутимо греб веслом, снимая с него водоросли после каждого третьего гребка.
Солнце окончательно разогнало тучи и жарило нещадно. Даже когда оно спустилось почти к горизонту, слепило изрядно. Валетей отворачивался к востоку, он ждал, когда стемнеет и можно будет с чистой совестью лечь на дно каноэ и уснуть. Сил совсем не оставалось.
И вдруг на волны опустился полумрак. Резко. Валетей испуганно вскинул голову и обернулся на запад. Солнца не стало. Небо по-прежнему было светлым, плавно переходя от голубого оттенка к желтоватому. А вот Багуа… С ним творилось что-то ужасное. Вода потемнела. Иссине-черное море сначала уходило вдаль, а потом вдруг начало расти вверх, настолько, что закрыло солнце.
– Что это? – тихо прошептал Валетей. Однако аура ужаса в этом шепоте заставила всех вскинуть головы.
– Стена Мабойа, – выдохнул Опенья. – Какая огромная…
Это была волна. Она надвигалась с запада, гигантская – от горизонта до горизонта. И одна-единственная. От нее веяло мощью и ужасом. Люди замерли с веслами в руках.
– Разворачивайте лодку! – закричал Опенья, утративший свое вечное спокойствие. – Носом к волне, носом!
Стена Мабойа приближалась стремительно. Только что она была где-то у горизонта, и вдруг оказалась совсем рядом. Портойи лихорадочно гребли, разворачивая каноэ поперек волны, но в глазах у всех поселилось отчаяние. Волна была огромной и всесокрушающей.
– В ней высота с четыре моих роста, – охнул Клавдей. Весло выпало из его ослабевших пальцев. Когда гигантская волна оказалась вблизи, уровень воды под каноэ снизился. И его начало как бы затягивать под стену Мабойи. Скорость нарастала сама собой – и вот уже начался стремительный подъем.
– Держитесь крепко! – закричал Валетей и вцепился в борт лодки. Остальные последовали его примеру. Стена напирала, и каноэ всё выше задиралось вверх. Со дна лодки посыпались вещи. Пуаблий рухнул на находившихся сзади Валетея и Опенью. Те, как смогли, придержали безвольное тело, стараясь изо всех сил, чтобы не вывалиться самим. Но катастрофа была неминуема: каноэ вздымалось всё выше, скорость его падала, еще миг, и оно опрокинется назад.
Но тут лодка, наконец, достигла вершины волны. На какой-то миг она зависла на вершине этого мира, солнце, еще не севшее там, за стеной, осветило путешественников… И, прежде чем рухнуть вниз, Валетей заметил на горизонте черную полоску.
– Земля! – завопил он. А каноэ, утратив опору в виде прошедшей мимо волны, ухнуло вниз с огромной скоростью.
Глава 12. Ковчеги
В мокрый сезон эта лужа становится почти настоящим озером. Расщелина в скалах наполняется водой доверху, даже маленький водопад начинает стекать к морю через трещину в серовато-желтом камне. Но мокрый сезон пока еще не наступил, и сейчас это всего лишь затинившаяся лужа. Потому-то, хоть водоем находился совсем близко от нескольких усадьб Рефигии Ультимы, воду отсюда не брали. Именно это стало главной причиной того, почему здесь любил проводить время Мартинуа.
Младший Кентерканий, не то, чтобы был нелюдимым… Просто резкие перемены в жизни юного и бесправного члена очень большой портойской семьи навалились на него как-то внезапно. Сначала этот дурацкий приказ о службе в Башне. Почему дед отдал именно его черноголовому Мехено? Ведь в семье в избытке братьев и дядьев постарше и уж точно покрепче. В Башне все были взрослее Кентеркания, все сильнее. Он очень старался, уверен, если сравнить прилагаемые усилия, то именно он должен быть самым первым. Но усилий мало, нужны результаты. А их не было. Почти каждый раз мальчишка возвращался домой с синяками. И ловил на себе недовольный взгляд отца.
В большой семье отцы не часто смотрят на младших детей. Просто не видят, ведь детвора, что мальки у рыбы: их много, и все они оинаковы. Потому-то любой случайный взгляд отца, а особенно, главы семьи - крайне дорог! Но именно теперь, когда Мартинуа выделили из кучи мелкой детворы службой в Башне, Меркутий Кентерканий смотрел на внука лишь с упреком. Если бы глава придавал значимость обучению башенников, то дела мальчишки стали совсем плохо. Но, поскольку, старик считал это очередной блажью и баловством, юному «воину» доставались просто недовольные взгляды. И, конечно же, насмешки от более младших членов семьи.
Так что рано или поздно эта лужа просто обязана была найтись. Отучившись два дня у Башни, отходив положенное в караулах, Мартинуа не спешил домой, а пробирался сюда. Отмачивал синяки в болотистой воде, мысленно мстил всем своим обидчикам, побеждая их в самой что ни на есть честной схватке, а потом, совершенно затемно, пробирался в свой угол в большом зале Кентерканиев и валился спать без задних ног.
А еще возле затинённой лужи было красиво. Каменистый обрыв нависал над самым городом. Семейные усадьбы каскадом спускались к заливу Кагуама, который искрился синевой на солнце. Мартинуа забирался на выступ, распахивал миру объятья и вдыхал ветер с моря, а тот трепал не по фигуре огромную накидку, которую мальчишка донашивал за старшими братьями.
Сегодня с утра Мартинуа оставался в семье и помогал дядьям делать новое каноэ. Вот это он любил! Почти все башенники приходили в неописуемый восторг от воинского искусства, которому обучал их Нефрим. Но мальчишке оно, наоборот, не нравилось. Да и что тут может быть приятного, когда раз за разом, изо дня в день тебя бьют. Убеждают тебя в том, что ты неудачник. Цыпленок – так и прозвали его в Башне.
Нефрим это как-то услышал. Не стал вмешиваться, наказывать обзывальщиков (за что ему отдельное спасибо). Но отозвал Мартинуа в сторонку и сказал, что из цыплят вырастают могучие боевые петухи с налитым кровью гребнем и острыми шпорами. Главное – не сдаваться. Побитый (в очередной раз) Кентекарний был благодарен ангустиклавию за поддержку, но в слова наставника поверил не очень.
Из цыплят ведь и слабые курицы вырастают. Или не вырастает ничего вообще… Если цыпленку не хватило сил и везения для того, чтобы бороться с суровым внешним миром.
Только это не всё, что мучило паренька. Мартинуа не нравилась бездумность в обучении. Он, конечно, не хотел обидеть или принизить мастерство Нефрима… только способы ему просто претили. Учеба такова: повторяй и повторяй одно и то же десятки, сотни раз. Делай снова и снова до изнеможения, пока каждое твое движение не начнет приносить смерть. А Цыпленку нравилось думать. Конечно, не просто думать, сидя на циновке, ничего не делая. Трудиться он тоже любил, но так, чтобы в работу мысль вкладывать.
В детстве, будучи еще совсем крохой, он вырезал лодочки из обрезков, что оставались от работы взрослых. Сначала смотрел, как и что делают они. Потом пробовал повторять. А когда ему стало казаться, что у него уже получается, то ковылял к берегу и пускал их по воде. Но лодочки часто переворачивались и тонули. Так было раз за разом. Долгие годы. Мартинуа уже подрос настолько, что, действительно, изучил правильные обводы каноэ и научился делать, хоть, миниатюрные, но точные копии. Он даже начал говорить об этом со взрослыми и узнал, что с большими каноэ поисходит порой то же самое! На большой воде лодка может взять и перевернуться.