Василий Иванов – Деревья стонут в бурю (страница 16)

Он пустился бежать по двору, чтобы положить конец родительским размышлениям, хотя и не очень верил, что это поможет. Его окружал солнечный свет, теплые и твердые очертания камней и зыбкие, пушистые рыжие куры в пыли. Он жил тем, что он видел и что делал. Он вынул из кармана рогатку, которую ему смастерил один мальчик постарше, и уже посматривал, в какую бы курицу пульнуть, но услышал голос отца: – Иван, еще раз увижу с рогаткой возле кур – выдеру!

Тогда он начал царапать дерево, выцарапывая на коре свое имя, чтобы хоть с помощью рук и хоть чему-то навязать свою волю. Он уже был сильным. Сильнее сестренки, которую любил изводить. А ей, капризной красавице, сила внушала только отвращение.

– Убирайся и оставь меня в покое, – так научился говорить ее круглый ротик. – Все мальчишки шкодники.

Она любила играть в аккуратненькие игры с куклой и носовыми платками вместо простынь.

– Ты не тереби сестренку, – говорила мать.

– Почему?

Он этого не мог понять. Сам он носился в одиночестве по лесу как угорелый, далеко зашвыривал камешки, выслеживал зверьков, чаще помогал отцу по хозяйству, ему легко удавалось срастись с домашним укладом. Он мог быстро приспособиться.

Иногда он стукал сестренку в отместку за все то, чего не понимал. Маленькая козлица отпущения поднимала рев.

– Я маме скажу! – орала она.

Но иногда, особенно по вечерам, когда сходила усталость и, смягчался дневной свет, они жались друг к другу или к матери – комочки нежности и любви – и рассказывали всякие истории, порожденные их воображением, пока не одолевала дремота. Близость детей вытесняла все остальное.

… Прошло еще много дней и ночей. Подрастали дети. Наконец-то Федор осуществил свою мечту – стояла кузня на берегу реки Була. Он часто рассказывал сыну, да и соседям, когда те приходили в кузню: кто подковать лошаденку, кто подремонтировать повозку, а кто и просто поговорить о жизни, а иные просто посмотреть, как Федор легко справляется железом, о былых годах своей молодости.

– Когда мы приехали сюда, здесь были только лес и кустарники, – говорил он. – А сейчас сами видите, как разрослась наша деревня.

Иван не отходил от отца, и по мере того, как Федор рассказывал, росло восхищение сына. Иван не сводил с отца глаз, старался все время быть рядом. И все ждал той минуты, когда отец скажет односельчанам:

– А это мой сын Иван!

Наступал вечер, пора было закрыть кузню и идти домой, помочь управиться Насьтук с хозяйством.

Дома за ужином Федор сообщил жене:

– С завтрашнего дня начну расширять дальнюю пашню, ты уж собери мне с собой питания на неделю.

Мать посмотрела на отца, вздохнула, но ничего не ответила.

Ночью Иван услышал, как мать говорила отцу:

– Только начали спокойно жить, хоть вечерами удается видеть тебя дома, а ты опять затеваешь новую работу.

– Разве это работа, Насьтук, когда человек уже всего достиг? Пока силы еще есть, я хочу снова строить, создавать новое, чтобы земли было больше. Больше земли, а значит, и перспектив больше. Увидишь, как все пойдет хорошо!

– Ты себя не жалеешь, Федя. Никогда не отдыхаешь, ты и во сне только о земле и о скотине говоришь.

– Отдых мой, Настя, в работе. Ломать, строить, сажать, выращивать! Вот я еще хочу знойку построить в лесу, уже и место присмотрел, не далеко от дороги, что в Алатырь ехать. Для кузни угля надо будет много, да и в цене нынче уголь, хочу в Юхму, на ярмарку съездить.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

… Прошли годы. Дети выросли. Состарился Федор, погрузнела годами и Насьтук. Не стало у Насти былой красоты. Волосы стали белыми, похожими на белоснежную розу. Женили Ивана. Сноха была работящая, проворная, с многодетной семьи. Со свекровью ладили. Анна, так звали жену Ивана, родила трех сыновей – погодков. Михаил был старшим, Николай, который был окрещен в честь отца Анны, а младший – Федька.

Будучи на ярмарке в Юхме, на обратном пути Федор с Иваном заночевали в Батыреве у Королевых, где жила в детстве Насьтук.

Семья жила бедненько, детей было шестеро – четыре девчонок и двое мальчиков. Но в доме было чисто убрано, каждая вещь находилась на своем месте. Анна, старшая дочь была очень приветливая, разговорчивая и чем-то была похожа на Настю.

Федор с Николаем, с отцом Анны, почти всю ночь провели в разговорах о жизни, в женской половине избы что-то шушукались, что-то передвигали, временами Анна выглядывала и, по необходимости подавала угощения гостям. В такие моменты Иван глаз не сводил с Анны.

По приезду домой, через неделю, Федор с Настей, обговорив обо всем между собой, решили женить Ивана. Заслали сватов и на Ильин день сыграли свадьбу.

Через год родился Мишка, затем Николай, потом Федька. С малолетства Федька тянулся больше к дедушке, да и дедушка души в нем не чаял.

Отошла от домашних дел Насьтук, больше возилась с внучатами. Мишка рос мальчиком грубоватым, но очень любил лошадей.

Тамара вышла замуж за адвоката Алексея Мясникова, родители которого жили в селе Арапусь, куда он приезжал повидаться с родителями. Уехали они в город Симбирск, куда Алексей был направлен по окончании учебы. Молодой адвокат был старше Тамары на два года. Белокурая красавица Тамара была очень рада отъезду. Алексей обещал заняться ею, в плане учебы, чему молодая жена была очень рада. Федор выделил Тамаре достаточную сумму денег для покупки дома в Симбирске молодым. Да и сваты немного помогли.

Управляться с хозяйством стало тяжело, оставили двух коров, остальных резали на мясо и возили в Алатырь на продажу. Федор всегда брал с собой Федьку, который управлял повозкой, а на обратном пути привозили обновки для семьи.

Теперь Федор с внуком возились в кузне с утра до поздней ночи, Федька был смышленым парнем.

* * *

Нынче лето было жаркое. Знойный ветер иссушил все, что мог. Появилось множество насекомых, на высохших листьях проступили все прожилки. В эти дни, когда Иван приводил в порядок сараи, Анна лечила заболевшую телочку, которая наступила на доску с гвоздем и проткнула переднюю ногу, а Федор с Федькой мастерили что-то из проволоки в кузне, Настя глядела поверх их голов, предчувствие подсказывала, что вот-вот что-то случится. И, в конце концов, дождалась. Вот так же, с неясной тревогой глядя вдаль, она увидела первый дым в той стороне, в Чемени, где когда-то случилось наводнение.

– Ну вот, теперь там пожар, – проговорила она, не зная, надо ли пугаться или нет.

Дым поднимался в небо, сначала небольшой, как молодой побег, потом разрастался все больше и больше.

Насьтук поковыляла сказать об этом мужу.

– Да, – ответил тот, – это самый настоящий пожар.

С клещами в руках он поднял глаза от проволоки, которую завязывал узлом. Он-то раньше нее заметил, но не хотел говорить. Он надеялся, что одним дымом дело и кончится.

А вокруг люди уже только и говорили что о пожаре, женщины оповещали всех и каждого, но тугодумы – мужчины были не слишком склонны верить фактам. Некоторые ругались в ответ, и один даже стукнул жену ведром так, что она упала, обливаясь кровью.

И все же после первых минут нерешительности и желания отмахнуться от пожара мужчины стали собираться кучами. Потом отыскали топоры, лопаты, наполнили лагуны водой и просили им собрать еды на то время, что они будут в отлучке. И, наконец, кто верхом, кто в повозках, отправились в сторону в Чемени, где полыхал пожар.

А пожар к тому времени разбушевался. Над лесом яростно клубился дым, и в клубах мелькали какие-то темные неясные очертания, нечто материальное насильно превращалось в пространство. Люди группками и поодиночке потянулись по лесным тропам. Те, что сидели, вспоминали прежние пожары, а те, кто ехал верхом, смотрели в землю и дивились впервые увиденным подробностям песчаной тропы, камней и прутиков. Они открывали для себя суровую красоту земли и сейчас любили ее той грустной любовью, что приходит иногда поздно. Пожар неизбежно вызывает такое чувство у людей, оставшихся наедине с собой.

Старый Федор, теперь уже дряхлый старик, восседавший, как пророк, в двуколке рядом с внуком Федькой, предложил вернуться на версту назад. Остальные прислушались к старческому голосу, непонятно откуда исходившему – старик был кожа да кости, – и решили принять его совет. Они покорно повернули лошадей и двинулись следом за двуколкой Федора. Некоторые с угрызением совести вспоминали своих отцов, и почти все испытывали благодарность за хрупкую защиту стариковской мудрости.

И они стали готовиться отразить огонь, если ветер пригонит его в эти места.

Они расчистили заросли вдоль склона, расширяя полосу, через которую, даст бог, огонь не перескочит и, для пущей важности перепахали полосу.

В тот день огонь до них не дошел, только пахло гарью, и виднелся дым. А ночью ветер улегся, и люди снова стали перебрасываться шутками. Они решили ехать домой, а спозаранку вернуться сюда.

Все дни, пока горел пожар, женщины хлопотали по хозяйству, как обычно, будто мужчины никуда и не уезжали. Да они и не умели сидеть без дела.

Женщины даже шутили насчет пожара. Кто-то сказал, что в случае чего надо забраться в чан с водой, прихватив деньги, вырученные за продажу овощей, мяса или поросят.

А мужчины, ждавшие огонь, переминались с ноги на ногу, похлестывали по земле срезанными ветвями, которыми собирались колотить пламя, или привязывали мешки с витками проволоки к концам крепких жердей, и пока шли эти приготовления, старый Иванов заговорил.