Василий Иванов – Деревья стонут в бурю (страница 17)

– Перемена будет, – произнес он, пробуя на язык сухой воздух.

– Перемена?– переспросил кто-то. – Ну да, мы здорово переменимся, когда огонь будет лизать нам зады. Запрыгаем, как обезьяны.

– Да нет, ветер переменится. Сейчас повернет,– слабым голосом сказал Федор и вздрогнул, словно кто-то прошел по его могиле или обещанный им холодный ветер уже забрался в его морщины.

Потом из зарослей выскочила визжащая лиса, ее огненно-рыжий мех пылал еще ярче.

Значит, пришел огонь. Огонь забегал по подлеску и, взмывая все выше, охватывал деревья. Слышалось шипенье древесного сока.

Но когда пожар достиг естественной прогалины на склоне холма и полосы, которую на всякий случай перепахали люди, произошло то, что предсказал Федор Иванов. Люди, выбежавшие навстречу огню с ветками и мешками, начали ощущать какую-то перемену, какое-то слабое дуновение на спине. Поначалу они не обратили на это внимания. Слишком легок был этот холодок. Но пока люди били по огню, обжигая руки и грудь, ветер набирал силу, и, наконец, его прохладная мощь стала чувствоваться даже на кромках огня. Огонь и ветер, смешавшись вместе, колыхались среди раскаленных скал. И мужчины поняли, что старались не зря. К ним даже вернулась способность смеяться.

– Я же говорил,– проскрипел старый Федор, но его уже никто не слушал – каждый знал, что в этой победе есть и его заслуга.

Люди вдыхали ветер, отогнавший огонь. Каждый из них совершил чудо и ликовал. Каждый расправил плечи, ощущая новый прилив сил, – огонь загнан в тупик, если не он сам, то на его глазах, так что теперь ему будет что рассказывать до конца жизни.

Ко второй половине дня огонь иссяк, он был вынужден податься назад, на голую, выжженную им землю, и там испустил дух, став жертвой своей же победы.

Люди оглядывались, ища глазами старого Федора, но его не было видно. Во всяком случае, он исчез.

А тем временем Федор почувствовал недомогание, в груди что-то укололо, бросило в пот, силы разом покинули старое тело, язык онемел, он показал внуку в сторону дома и Федька умчал дедушку на двуколке домой. При въезде в деревню Федька что-то громко кричал, глаза от страха расширились, двуколка мчалась, поднимая столб пыли. Настя, подметавшая возле калитки тропинку, по крику внука поняла, что что-то случилось неладное. Едва она успела открыть ворота, как двуколка оказалась во дворе. Федор лежал как-то неестественно, седые волосы растрепаны, левая нога свисала, а правой рукой прижимал то место, где находилось сердце. Прибежала, услышав шум, Анна с огорода. Втроем они занесли Федора в дом, уложили в постель. Насьтук с мокрым полотенцем вытерла лицо, разула, раздела и укрыла одеялом мужа.

Глубокий покой окружал Федора. Он лежал один в просторной комнате. Заходила Настя. Федор всегда ждал ее с нетерпением. Люди говорят, что хорошая жена прибавляет мужу века.

Настя берегла ту жизнь, которую выбрал Федор. Эта жизнь часто была нелегка для них обоих. За все годы он не услышал от нее ни одного осуждающего слова, потому что верила ему безотказно.

Просыпаясь, Федор слабо различал комнату. Свет в ней был тусклый, колеблющийся. Казалось, он дышит тем же воздухом, что в кузне, – терпким, горьковатым, с привкусом гари, от которого кружится голова. Мучителен был каждый вздох. Воздух едва проходил через пересохшую гортань. Тело жгла острая боль. И только по ней Федор ощущал свое тело.

Утром Настя заметила, что он бледен. Вдруг Федор застонал. Острая боль заколола где-то ниже груди. Еще не проснувшись, он прижал это место рукой, как зажимают рану, и тотчас открыл глаза. Настя ровно дышала рядом. Боль была нестерпимой. Словно изнутри в грудь упирается раскаленное лезвие. Он стиснул зубы, и тяжелые капли пота поползли по лицу. Жена не услышала стона.

Теперь сон был зыбкий, неглубокий, словно тело, медленно покачиваясь из стороны в сторону, опускалось куда-то. Наступало забытье. А под утро Федор так же медленно всплывал наверх. И во всем теле была боль. Мучительно ныло сердце. Казалось, оно замирает. И хотелось сжать его в кулак, выдавить застывающую кровь, чтобы согреть тело.

Глубокой ночью Федора Иванова не стало.

На похороны Федора Иванова пришли почти все жители деревни и стар и млад. Приехали сваты, родители Анны, с Батырева и сваты с Арапусь Мясниковы.

С села Арапусь привезли и Альдук, сестру Михея, ходить самостоятельно она уже не могла, болели ноги, но очень хотела проводить Федора в последний путь. Дети ее, Андрей и Петюк, уже женатые, жили в селе Асла Арапусь.

Насьтук сидит на табурете возле Федора. Она водит рукой по пиджаку, в который одет Федор. Хорошо бы заголосить, облегчить сердце, – невыносимо больно оно сжимается.

– Светинька мой, Феденька, – начинает Насьтук, начинает и останавливается.– Глазам моим не видеть бы, Феденька, – Анастасия не голосит, а шепчет и умолкает, опустив голову.

«Встань, друг ты мой любезный» – вот так голосили плакальщицы – мастерицы своего дела.

Нет, не годится здесь голосить. Она слушает, что говорит сосед Кириллов всем собравшимся о ее муже. Сейчас, после его слов, понесут Федора, понесут на кладбище гроб на руках. Ждут вот только попа, которого должен привезти Иван. Так всегда хоронят в деревне.

Много было сказано хороших слов, все женщины плакали, даже мужики, отворачиваясь, терли глаза.

А Настя? Анастасия с этого дня стала как тень. Она не плакала, не голосила, но часами сидела, уставившись в одну точку.

Федька старался не оставлять бабушку одну. Старался быть всегда рядом с бабушкой. Чтобы немного отвлечь бабушку, он просил рассказать, как они познакомились с дедушкой. И она медленно рассказывала ему, словно еще раз прожила свою жизнь.

* * *

Теперь все заботы по дому и по хозяйству легли на плечи Анны и Ивана. Иван впервые дни растерялся, но со временем все взял в свои руки. Так же, как при отце, вел хозяйство с умом.

С началом осени, в погожие дни убирали урожай, копали картошку. С рассветом уезжали и поздно ночью приезжали. Когда убирали на дальних участках, оставались ночевать на полевом стане. Михаил и Николай старались не отставать от отца. А Федька возился в кузне и поддерживал бабушку Анастасию, которая после смерти Федора потеряла интерес к жизни. Ни во что теперь она не вмешивалась, жить продолжала по привычке. Сухая рука ее была в бурых пятнах старческих веснушек.

А время летело. Начались осенние дожди. Работы по хозяйству поубавились, главная забота – коровы. Холодные дожди сменились снегопадами. Над деревней висели свинцово-серые тучи. Свет по утрам едва брезжил через разрисованное морозом окно. Иногда из-за дымов, из ледяного восхода выкатывался красный шар солнца, а на другой половине неба, еще покоился желтенький серпик месяца.

В эти долгие зимние вечера Михаил и Николай пропадали на посиделках, Федька мастерил в кузне, а Иван все думал, высчитывал, планировал и делился своей заветной мечтой с Анной, своей женой, затаенной мечтой о постройке в деревне такой необходимой для деревенских жителей – крупорушке. Не спится ему, все высчитывает, хватит ли сил и денег для постройки крупорушки, да ведь и скоро и Михаила надо женить, хватит бегать по посиделкам.

– Ну что Анна, придется и бычков продать, и теленочка, – сказал Иван.

– С двумя коровами я управлюсь и сама, а одну телочку давай оставим, вдруг Михаил захочет жениться, – ответила рассудительно Анна. – Ведь, если захочет жениться, надо и дом придется поставить молодым.

– Ладно, поживем – увидим.

На следующий день, ближе к вечеру, Иван направился к скотному двору, куда сейчас придет его сосед и приятель, они провернут маленькое дельце. Ради собственного удовольствия он пошел кружным путем по стерне, торчавшей на месте овса, который они с сыновьями убрали. Дул легкий ветерок. Ветер воодушевлял Ивана. Ему смутно вспомнился тот мотив, что он, бывало, насвистывал, когда еще мальчишкой трусил верхом на лошади вслед за коровами, пригнувшись к луке седла. Неужели он так и остался тем посвистывающим пареньком?– вдруг подумал Иван.

Мысль была негреющая – ему даже стало зябко на жестком ветру,– но, быть может, так оно и есть. Он пошагал дальше.

И тут Иван увидел, что его сосед напротив Лука Долгов открывает калитку, наклоняясь с косматого гнедого мерина, на котором всегда ездил верхом. Сосед без труда справился со сложным процессом открывания калитки и в то же время рыскал глазами вокруг – нет ли чего такого, чему можно позавидовать. Много лет Лука Долгов втайне страдал длительными приступами зависти к Ивану. Сейчас он заметил Ивана, шагавшего по своей земле, и оба отвели глаза в сторону. Слишком давно они были знакомы, и потому каждому само собой было ясно, что другой узнал его. Они же все равно встретятся и поговорят или будут выдавливать, цедить слова, перемежая их хмыканьем, и молчанием, и взглядами, и воспоминаниями обо всем том, что случилось с каждым из них за все эти годы.

Лука Долгов, длинноносый, вечно в каких-то рубцах и ссадинах, был примерно одних лет с Иваном, но телом худее. Он был немного нелюдимым. Лука до сих пор жил в доме у отца и матери с женой, бесцветной женщиной, которая только и умела, что рожать детей. Лука Долгов не любил своих детей. Он мало кого любил. Родителей он уважал. А любил он только хороших коров. Где-то в затверделой его душе шевелилось нечто вроде теплого чувства к соседу Ивану, но и тут примешивалась зависть и озлобление. Ему хотелось иметь такую же жену, как у Ивана, таких же красивых, статных и работящих детей. И оттого, что ему хотелось завести с Иваном беседу, он его избегал. Он пришпоривал косматого терпеливого мерина и выбирал другую дорогу, понимая, что о нем скучать не будут, и еще больше от этого озлоблялся.