Василий Иванов – Деревья стонут в бурю (страница 18)

Сейчас двое мужчин приближались друг к другу на ивановском скотном дворе, где была назначена встреча. Поначалу они шли, делая вид, что не замечают друг друга.

– Здорово, Иван!

– Здорово, Лука!

Будто встреча была неожиданной.

Лука спрыгнул с лошади и стоял, расставив ноги в старых гамашах со штрипками, чувствуя себя коротышкой рядом с Иваном.

– Ну, где там твоя быстроногая резвуха? – спросил Лука.

Иван ответил улыбкой, но довольно сдержанной, словно решив, что еще не время выпускать своего голубя.

– Как дела-то, Лука? – спросил Иван.

Но Лука только шмыгнул носом. Он как будто что-то в себе таил, этот нос, такой длинный и пунцовый.

– Овес хорошо уродился, Иван? – спросил Лука.

– Ничего, – ответил Иван.

Он был в хорошем настроении. Он был даже рад встрече с этим хмурым человеком, своим соседом, у которого постепенно усыхало тело, а нос становился все длиннее. У Ивана часто мелькала мысль – хорошо бы рассказать Луке о том-то и о том-то, но Луки не было, и Иван забывал о нем.

Лука глядел на Ивана, подозревая, что он ведет какую-то игру. Ибо Луке уже не терпелось увидеть эту телочку, о немыслимой красоте которой он мог только догадываться. Она ведь принадлежала Ивану. А ему хотелось, чтоб она перешла в его собственность. Лука Долгов глядел на соседа и недоумевал. Он злился, Иван – мужик умный, но мудреный и, видно, себе на уме, вечно крутит вокруг да около. И Лука даже сплюнул.

А Иван был просто в хорошем настроении.

– Хочется посмотреть телку, а? Ладно, Лука, – сказал Иван.

Он потянулся, словно со сна, да так, что хрустнули кости, и это привело в еще большее раздражение его соседа.

Он вдруг пошел со двора, где они стояли, в другой двор, поменьше и распахнул серую калитку. На этом месте ритуала Лука уже сам не знал, как он относится к Ивану, к его уверенной походке и его благоустроенным дворам. Лука стоял как истукан и покусывал губы.

Но тут появилась маленькая телочка. Блестящий нос ее обнюхивал жизнь, она шла на спичечных ножках, поводя кроткими глазами и бодая воздух шишечками, которые еще не стали рогами. Вся ее красота трепетала.

– Неплохая будет корова, – произнес Лука ясным, металлическим, ничего не выдававшим голосом.

Телочка бросилась в крайний двор. Если б не волнение, ноги ее были бы резвы. Но она заблудилась на этой земле. От страха она выпустила газы.

– Складная. Я хочу ее потрогать, – сказал Лука.

Он засучил рукава. Он волновался. Он торопился. Ему не терпелось потрогать коровье вымя.

– Да, Лука, эта будет молочная коровка, по крестцу видать.

– Сколько просишь за эту скотинку? – быстро спросил он, понизив голос.

– Шесть – сказал Иван.

– Боже милосердный, шесть за такую телочку! Не пойдет, Иван. Сбавь хоть половину, я человек бедный. У меня семья. Детей надо учить. И одевать. А жена – совсем больная. От последних родов так и не оправилась.

– Три – это бы я еще осилил, – сказал Лука. – Кой в чем придется себе отказать. Но все мы люди-человеки. И покурить хочется, иногда и выпить охота, Иван. Если ты согласен, могу дать три.

– Ладно, Лука, – сказал он, – раз уж так, бери за три. Будет у тебя хорошая, молочная корова.

– Это я не сомневаюсь. У тебя племенной скот. Деньги у меня с собой. Давай пересчитаем.

Они пересчитали.

Иван взял деньги, довольно-таки мятые, и положил в карман. Те, кто его мало знал, могли подумать, что он не уверен в себе. Но нынче он был уверен, как никогда. Настолько, что надвинул шапку на глаза, пряча от всех то, что он знал.

Потом жалкий Лука Долгов влез на своего гнедого и погнал впереди себя телочку к боковой калитке, вытянувшись над лошадиной шеей и махая локтями, словно даже сейчас боялся ее упустить.

Когда они скрылись, Иван вернулся домой. Из окна смотрела на него жена.

– Ну, – сказала Анна, – заплатил он?

– Ага, – ответил он, – я получил, что хотел.

– Правда? – сказала она. – Чудеса, да и только!

Она крепко поджала губы, чтобы не дать прорваться нежности.

– Он несчастливый, этот лопух Лука, – сказал Иван. – Говорит, у его жены плохие дела по женской части.

– Ох, – произнесла Анна, – уж чего только не бывает!

И она отошла в комнату, хотя могла бы еще долго стоять у окна и разглядывать мужа.

Надо же, думала она, мой Иван весь как свекор, не ошиблась я, соединившись с ним. Такой он у меня молодчина!

Иван, конечно, был заправский мужик, настоящий. Настоящий мужик любит скотину, живность всякую. Конечно, у мужика на первом месте – лошадь. Справная лошадь – это все: и вовремя вспаханная пашня и вовремя убранный урожай. Несчастье с конем – бедствие, все равно, что пожар. Мигом рушится все в доме у обезлошадевшего мужика. Мигом рушатся все мечты! Как нелегко поставить новую избу, так нелегко и обзавестись новой лошадью. Как правило, Иван старался держать кобылу, чтобы свой стригунок на смену подрастал. Случался жеребчик – он сбывал его.

Мужик без лошади – не мужик. Старался Иван держать в хозяйстве двух-трех лошадей. Поэтому и хозяйство у Ивана было крепкое. И детей своих учил этому. Настолько привычна была ему забота о лошади, заметив, бывало, что над тем местом, где стояла кобылка, протекает крыша, он тут же брал грабли и лез пелену подправлять. А вот корова – бабье дело. И в бабьи дела он не шибко совался.

Бабы носились с коровой, как с писаной торбой. Бывало, за три недели до отела Анна по пять раз в ночь выходит во двор с фонарем, доглядеть, чтоб беды не случилось. В особо суровые зимы за неделю до отела переводила из холодного хлева в сенцы, а то и в избу. А телята всю зиму, до весны, обитают в закутке, возле печки. Зато вырастают на смену корове, а если продать – то они всегда были в цене. Все в деревне, а то и в соседних, старались купить телят у Ивановых. Хоть и дороговато, зато быстро окупятся. А если бычок – то осенью на мясо пускают. Так же и жеребятами.

А ведь в деревне без коровы, да без лошади нет жизни. Иван учил сыновей, чтоб они ухаживали за ними умело, чтоб кормили, поили и вовремя.

А у коровы молоко – на языке. Анна всегда обращалась к коровам лаской, перед тем, как начать доить, всегда кусочек хлеба даст, да еще с солью, как подсказывала свекровь.

Иван любил мужицкое дело, он жил им, оно поглощало его безраздельно. Купили поросенка – для него праздник. Выросла из поросенка свинья, и настало время резать ее – тоже для него праздник. Он загодя готовится к этому дню. Закажет Анне, чтобы нагрела воду вволю, сноп сторновки вынесет на зада. Выведет он свинью из хлева, поразговаривает с нею напоследок, почешет за ухом и погонит ее за скотный двор…

А дети не отстают от отца, они учатся. Кровь в миску соберет, чтобы жена запекла ее. Потом разожжет костер и, покряхтывая и жмурясь от дыма, начинает опаливать тушу. Он свертывает солому в тугие жгуты, поджигая их, палит огнем щетину. Ему помогают сыновья, соседские мужики. Оберегая свои бороды от огня, они тоже жгут солому. Разговор у них о том, сколько пудов потянет туша, да как ее разделать выгоднее, чтобы ветчина просолилась поскорее. Разговаривая с мужиками, Иван следит за тем, чтобы кожа всюду была, ровно поджарена, чтобы она румянилась. Наконец Иван говорит: «Готово!» Он берет ножик, отрезает ухо, делит его на ровные части, раздает их всем: сначала Мишке, старшему, потом Николаю, потом Федьке.

Опалив, мужики взваливают тушу на санки и везут в сарай. Там Иван подвешивает на перекладину, моет теплой водой и начинает разделывать. Дверь в сарай полуприкрыта. Там, в сарае, никого лишнего. Ни мужиков, ни баб. Лишь сыновья рядом с ним – помогают и перенимают сноровку отца.

После Рождества умерла бабушка Анастасия. Умерла тихо. Причину смерти всегда установить легче, чем предупреждать. Доктора, которых привезли с Алатыря, очень подробно объяснили, что произошло с сердцем Анастасии, и даже доказывали, что иначе и не могло быть, что можно удивляться, как она так долго держалась, сопротивляясь стольким потрясениям.

Разрыв сердца, тогда еще не называвшийся инфарктом, нашли закономерной. Словом, с точки зрения медицинской науки, внезапная смерть была естественной. Оказывается, Анастасия должна была благодарить бога за то, что уход из жизни был скорым. Она не успела посмотреть смерти в глаза. Больше всех переживал уход бабушки внук, Федька.

Похоронили Анастасию рядом с Федором. Все тихо плакали.

А потом Анна приходила в церковь заказывать девятину.

Тамара Мясникова, дочь Анастасии, на похороны матери не смогла приехать, но на девятину ее привез муж, преуспевающий адвокат.

Через месяц заказали сорокоуст. Низко поклонилась Анна священнику.

Но сколько не горюй, а живым надо думать о живых, жизнь продолжается.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Среди других деревень деревня Полевое – Чекурево считалась хлебной деревней. А в этом году у Чекуревцев поля не сулили урожая: добро бы семена вернуть. Но из всех посевов выделялись ивановские поля,– у них заправка иная, недаром у Ивана двор полон скотины.

Каждая волость славилась не только хлебными деревнями, урожайной землей и заливными лугами, но и своими мастерами, гармонистами и плясунами, своими силачами. Чаще всего молодые сходились из ближних деревень. Но нередко сваты заезжали и в дальние округи – жену выбирали не на день, не на два, а на всю жизнь.

Елена была привезена в Чекурево из далекого, большого степного села Юхма. Вряд ли думал когда-нибудь Михаил Иванов ехать за невестой в такую даль. Разве мало было в самой деревне девушек, которые не раз втайне заглядывали на высокого, сильного с темными курчавыми волосами парня? Но словно назло чекуревским красавицам Михаил неожиданно привез из-за Юхмы худенькую кареглазую степную фею.