Василий Григоров – Страшные истории на ночь (страница 3)

Сашка Горбатенко уселся на свою кровать, спиной к окну, так что его лицо было скрыто глубокой тенью. Он обвел взглядом притихших слушателей – темные пятна лиц в лунных бликах, десятки пар глаз, широко раскрытых от ожидания. Даже скептик Витька почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Эта тишина, эта темнота, это всеобщее напряжение были куда страшнее любой громкой угрозы. Сашка медленно поднял руку, словно дирижер перед началом симфонии ужаса. Он глубоко вдохнул, и когда он заговорил, голос его был необычайно низким, густым, лишенным всяких следов дневного баловства и веселья. Он звучал так, будто доносился не из угла комнаты, а из какой-то бездонной темной ямы, из самого чрева ночи. Это был голос, обещавший нечто невообразимое, леденящее душу.

И Горбатенко до жути низким голосом начал леденящую кровь историю.

Глава вторая. Красная маска

Голос Сашки Горбатенко, низкий, безжизненный, будто выдолбленный из старого, сырого дерева, заполнил темноту спальни. Он не просто рассказывал – он вещал. Каждое слово падало в звенящую тишину, как камень в черный колодец, и эхо этого падения заставляло ребят под одеялами съеживаться еще сильнее. Лунный свет из окна выхватывал лишь контур его фигуры, сидящей на кровати, лицо же тонуло в глубокой тени, делая его не человеком, а лишь голосом ночи, ее темным вестником.

«Жили они не здесь, не у моря, – начал Сашка, и его «не здесь» звучало как «в другом измерении». – Жили в городе, который сейчас спит, такой же, как наш, только далеко-далеко отсюда, за горами, за лесами. Городок обычный: пятиэтажки серые, дворы с ржавыми качелями, тополя пыльные вдоль дорог. И в одной из таких «хрущевок», на четвертом этаже, в квартире с вечно скрипящей дверью и обоями в мелкий цветочек, жили мальчик и девочка. Санька и Лидка. Брат и сестра».

Витька Морозов, лежа на спине, стискивал края простыни. Глаза его, широко раскрытые за толстыми стеклами очков, беспомощно вглядывались в темный потолок, где плясали лунные блики. Он представлял эту квартиру. Узкий коридор, пахнущий котлетами и старостью. Комнатка детей – две кровати, стол для уроков, плакат с космонавтами на стене. Маленькую кухню с вечно подтекающим краном. Такую же, как у его бабушки.

«Мама у них была, – продолжал голос из тени, замедляя темп, растягивая слова. – Добрая, усталая. Работала швеей на фабрике, пальцы вечно в мелких порезах да уколах иголкой. Папа… папа как-то ушел за хлебом да не вернулся. Так и жили втроем. Мама, Санька и Лидка. Санька – крепкий, шустрый, с вечно разбитыми коленками и дерзким взглядом. Лидка – тихая, косички тоненькие, глазенки большие, испуганные, как у мышки. Мама для них была всем. Солнцем в их маленьком мире».

В дальнем углу кто-то тихо всхлипнул. Андрей, вожатый? Нет, слишком тихо. Кто-то из малышей. Сашка сделал паузу, давая образу матери закрепиться в воображении слушателей. Слышно было, как где-то далеко, за окном, шумит море. Но теперь этот шум казался не успокаивающим, а зловещим, как дыхание чего-то огромного и невидимого.

«И вот однажды, – голос Сашки стал еще тише, заставляя всех невольно приподняться на локтях, напрягая слух, – мама вернулась с работы. Не такая, как всегда. Не усталая-усталая, а… другая. Вошла, не поздоровалась, не улыбнулась. Постояла в прихожей, как столб. Лидка первая заметила. "Мама, что с тобой?" – прошептала она. Мама медленно повернула лицо к свету кухонной лампочки… И они увидели. На левой щеке, прямо под скулой… Пятно. Не синяк. Не царапина. А… красное. Ярко-красное. Как будто кто-то тлеющий уголек приложил. И оно… пульсировало. Словно живое».

Кто-то резко дернул одеяло. Витька почувствовал, как холодок побежал от копчика вверх по позвоночнику. Он отчетливо представил это пятно: алое, нездоровое, мерцающее в тусклом свете кухни. Сашка мастерски описывал не только вид, но и чувство ужаса детей.

«Санька фыркнул: "Наверное, краской шлепнули на фабрике!" Но голос у него дрожал. Мама молчала. Прошла в свою комнату, закрылась. А наутро… пятно было больше. Значительно больше. Оно расползлось почти до виска и вниз, к подбородку. Цвет стал гуще, темнее. Как запекшаяся кровь. И оно… смотрело. Да-да, именно так. Будто не просто пятно, а чей-то немигающий глаз, впившийся в тебя из глубины маминого лица».

В комнате стало нечем дышать. Казалось, даже сверчок под полом замолчал. Все висело на каждом слове Сашки.

«Повели маму в поликлинику. Врачи, старые тетки в белых халатах, пахнущих лекарствами и безнадежностью, разводили руками. Анализы – в норме. Аллергии – нет. Инфекций – не выявлено. "Нервное, – бормотали они. – Стресс. Пройдет". Но оно не проходило. Оно росло. Каждый день – все больше и больше. Как плесень. Как страшная, ядовитая роза, расцветающая на лице самого родного человека».

Сашка сделал паузу, долгую и тягучую. Слышно было, как у кого-то стучат зубы. Он продолжал, и голос его теперь звучал с ледяной, бесстрастной точностью, от чего становилось еще страшнее.

«Санька злился. Бил кулаком по стене, кричал, что врачи – дураки. Лидка плакала беззвучно, большими, как горошины, слезами. Мама… мама менялась. Не только лицом. Она стала тихой, как тень. Перестала готовить. Сидела целыми днями у окна, глядя в серый двор, а это… это… на ее лице пульсировало, заполняя все пространство щеки, переползая на лоб, сползая к шее. Кожа вокруг него стала серой, мертвенной. А само пятно – густо-бардовым, почти черным в центре. И запах… Сначала еле уловимый, сладковато-гнилостный. Потом сильнее. Как падаль в жаркий день. Он пропитал всю квартиру. Соседи начали косо смотреть, шептаться за спиной».

Витька представил этот запах. Тяжелый, удушливый. Он почувствовал тошноту. Рядом с ним скрипнула койка – кто-то перевернулся лицом к стене, накрывшись одеялом с головой, но, несомненно, продолжал слушать.

«Прошло две недели. Мама уже не вставала. Лежала в своей комнате, под тонким ситцевым одеялом. Красное… оно… занимало теперь почти все лицо. Остались только узкие щелочки глаз, да рот, сухой, потрескавшийся. Глаза были полны такого ужаса и мольбы, что смотреть было невозможно. Санька и Лидка дежурили у кровати по очереди, принося воду, пытаясь кормить с ложечки жидкой манной кашей, которую мама почти не брала. Вечером, когда сумерки сгустились в комнате до синевы, мама вдруг открыла глаза. Взгляд ее, острый и ясный, несмотря на слабость, упал сначала на Саньку, потом на Лидку. Она собрала последние силы. Голос ее был хриплым, шелестящим, как сухие листья под ногами.

"Дети…" – прошептала она. Санька и Лидка придвинулись вплотную, сердце у каждого колотилось, как птица в клетке. – "Слушайте… Слушайте меня хорошенько". Она сделала мучительный вдох. – "Никогда… Никогда не ходите… на кладбище. Особенно… ночью. Слышите? Никогда! Обещайте мне!"»

Сашка понизил голос до еле слышного шепота, заставляя слушателей буквально впиваться в темноту, ловя каждое слово.

«Санька, бледный как мел, кивнул. "Обещаю, мам". Голос сорвался. Лидка, рыдая, прижалась к маминой руке, которая была холодной и легкой, как перышко. "Я… я тоже обещаю…" – выдавила она сквозь слезы. Мама закрыла глаза. Казалось, на ее губах мелькнула тень облегчения. Но это был лишь мираж. На следующее утро они нашли ее мертвой. Холодной. Неподвижной. И лицо… все лицо было покрыто этой гладкой, ужасной, пульсирующей, как живое, красно-багровой пленкой. Как будто кто-то натянул на ее голову страшную маску из запекшейся крови. Больше не было ни глаз, ни рта. Только это. Оно».

В комнате стоял гробовой, абсолютный молчание. Даже дыхание казалось преступно громким. Витька чувствовал, как его ладони стали ледяными и мокрыми. Он боялся пошевелиться.

«Похоронили ее быстро. Как-то буднично и страшно. Гроб закрытый. Соседи крестились, боязливо поглядывая на него. Санька и Лидка остались одни в пустой, пропитанной тем сладковато-гнилостным запахом квартире. Тоска и страх сжимали горло, как ледяные клещи. Они пытались жить. Санька ходил в школу, Лидка сидела дома, боясь выйти. Но ночи… ночи были самыми страшными. Тишина в квартире давила, как камень. И казалось, что из маминой комнаты все еще доносится тот ужасный запах…».

Голос Сашки снова зазвучал громче, но теперь в нем появились зловещие нотки, предвещающие беду.

«Прошло три ночи после похорон. Санька не мог уснуть. Ворочался на своей кровати, глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые тени. И вдруг… Он услышал. Четко. Ясно. Сквозь глухую ночную тишину доносился голос. Мамин голос! Тот самый, ласковый, теплый, каким он был до появления пятна. "Санька… Санюшка…" – звал он. Откуда? Санька сел на кровати, сердце бешено заколотилось. Голос был не в квартире. Он доносился… с улицы. Оттуда… "Санька… сынок… Иди сюда… Иди ко мне…"».

Сашка замолчал. В тишине спальни каждый мог представить этот зов. Ласковый, манящий, родной… и невероятно страшный в своем неестественном появлении. Кто-то из младших тихо вскрикнул.

«Санька вскочил. Обещание? Какое обещание? Это же мама зовет! Настоящая мама! Такая, какой он ее помнил! Не та страшная тень с красным лицом. Радость, дикая, необъяснимая, смешалась со страхом и затопила его. Он накинул куртку на пижаму, босиком подбежал к окну. Голос звал. Твердо, настойчиво. "Сюда, Санька… Сюда…" И он понял – голос зовет его на кладбище. Туда, где они похоронили маму. "Мама жива! – пронеслось в его горячей голове. – Она зовет! Надо идти!" Обещание? Оно разлетелось, как дым. Он тихо открыл входную дверь (скрипнула она страшно громко!) и выскользнул в темный подъезд, а оттуда – на пустынную, залитую тусклым светом фонарей ночную улицу».