Василий Григоров – Страшные истории на ночь (страница 4)

Сашка описал путь Саньки по спящему городу: тени, казалось, шевелились за каждым углом, фонари мигали, как больные глаза, ветер шелестел прошлогодней листвой, и этот шелест был похож на злобный шепот. Слышен был только его собственный топот босых ног по холодному асфальту и этот голос, все зовущий и зовущий, становясь все отчетливее по мере приближения к кладбищенским воротам.

«Кладбище. Высокие, почерневшие от времени ворота были приоткрыты. Как будто ждали. За ними – море черных крестов, обелисков, скрюченных деревьев с голыми ветвями, похожими на костлявые руки. И тишина. Мертвая тишина. Голос мамы звучал теперь откуда-то из самой глубины. "Сюда, сынок… Я здесь…" Санька, дрожа всем телом, но движимый дикой надеждой, шагнул за ворота. Лунный свет падал косо, выхватывая из мрака то надгробный камень с ангелом, у которого отбито лицо, то черный провал свежей могилы. Он шел по узкой дорожке, спотыкаясь о корни, чувствуя, как холодная земля прилипает к босым ступням. "Мама? Где ты?" – крикнул он, и его голос, тонкий, испуганный, разнесся эхом по могилам, заставив вздрогнуть даже сову на старой березе. И вдруг… голос стих. Полная тишина. Санька остановился как вкопанный. Он огляделся. Никого. Только могилы да тишина, давящая, как свинец. И тогда он понял. Ужас, ледяной и окончательный, схватил его за горло. Он обернулся, чтобы бежать… Но из-за большого мраморного памятника, где была высечена чья-то улыбающаяся фотография, шагнула… Она».

Сашкин голос стал шепотом, ползучим, как змея по холодным камням:

«Фигура в белом. Длинное, до пят, платье, похожее на саван. Лица не было видно. На его месте была та самая… гладкая, пульсирующая, красно-багровая маска. Та самая, что покрыла лицо его матери перед смертью. Она стояла, не шевелясь. Не дыша. И эта маска… смотрела на него. Санька хотел закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Он рванулся к воротам, спотыкаясь, падая, царапая руки и лицо о камни и ветки. Он бежал, не разбирая дороги, чувствуя за спиной ледяное дыхание того, что стояло среди могил. Он выбежал за ворота, мчался по улицам… Домой! Надо домой! Он ворвался в квартиру, захлопнул дверь, прислонился к ней, задыхаясь, весь в грязи и крови от царапин. "Лида! Лида!" – закричал он. Но в квартире было тихо. Пусто. Лидки не было. Он бросился в ее комнату… Кровать пуста. Пижама аккуратно сложена на стуле. Санька упал на колени посреди холодной, темной кухни и зарыдал. Он понял все. Он нарушил обещание. И привел это… к их порогу. Теперь оно знало, где они живут. И оно пришло… за Лидкой».

Слезы текли по щекам Витьки. Он не стыдился их. В комнате слышались сдавленные всхлипывания. Сашка мастерски нагнетал отчаяние.

«Лида проснулась от того, что в квартире было слишком тихо. И слишком холодно. Она позвала: "Сань?" Ответа не было. Страх, знакомый и липкий, сжал ее сердце. Она встала, прошла в его комнату… Пусто. Кухня… Пусто. Дверь в квартиру… не заперта. Саньки нигде не было. И тогда она услышала. С улицы. Тот самый голос. Мамин голос. Ласковый, родной, полный любви. "Лидочка… доченька моя…" Лидка замерла у окна. "Мама?" – прошептала она. "Иди ко мне, солнышко… Иди сюда… Мне так холодно… так одиноко…" – звал голос. Лидка вспомнила обещание. Вспомнила страшное лицо мамы. Вспомнила… Саньку. Где Санька? Может, он там? С мамой? Надежда, слабая и обманчивая, как паутинка, заколебалась в ее душе. "Мама… а Санька?" – спросила она, прижавшись лбом к холодному стеклу. "Он здесь… – ответил голос, такой теплый, такой убедительный. – Он скучает по тебе. Идите ко мне… вместе…"»

Сашка описал внутреннюю борьбу Лидки: страх перед запретом и обещанием против жгучего желания увидеть маму и брата живыми, такими, какими она их любила. И это желание, подогретое ласковым, неотразимым голосом, победило. Лидка, маленькая, тщедушная, накинула платок и босиком, как до нее Санька, вышла в ночь. Ее путь на кладбище был еще страшнее: каждый шорох казался погоней, тени могильных памятников нависали над ней, как чудовища. И все время этот голос, зовущий, успокаивающий, ведущий ее в самую глубь кладбища, к свежей маминой могиле, холмик земли на которой был еще рыхлым.

«"Вот и ты, доченька моя…" – раздался голос прямо перед ней. Лидка вскрикнула и подняла глаза. Из-за маминого надгробия вышла… Женщина в белом платье. Длинном-длинном. Лицо… Лицо было скрыто. Но не повязкой. Не вуалью. Его покрывало оно. То самое пятно. Теперь огромное, гладкое, как отполированная кость, мертвенно-багровое в лунном свете. Оно пульсировало слабым, зловещим светом. Лидка застыла. Весь ее страх, вся тоска вылились в один тихий, разбитый вопрос: "Мама?.. Это ты?"»

Сашка сделал паузу. В комнате было слышно, как бьются сердца. Он продолжил, и его голос стал почти нечеловеческим, монотонным и жутким:

«Фигура в белом медленно, плавно, беззвучно шагнула к ней. "Да, Лидочка… это я…" – прошелестел голос, но теперь он звучал… из-под этой красной маски? Или она сама говорила? Лидка не могла пошевелиться. Ужас сковал ее. "Не бойся… – шелестел голос. – Подойди… Дай маме взглянуть на тебя…" Лидка, словно во сне, движимая не своей волей, сделала шаг. Потом еще один. Она была в двух шагах от этой Женщины в Белом с Красным Лицом. Она могла разглядеть гладкую, неровную поверхность маски, ее страшный, неживой блеск. И тогда… она увидела. Не глаза. Не рот. Но по краям этой страшной маски, там, где она соприкасалась с шеей и лбом… там виднелась кожа. Мамина кожа! Бледная, серая, но настоящая! И в тот же миг Лидка вспомнила. Вспомнила мамин последний взгляд, полный ужаса и мольбы. Вспомнила ее слова: "Никогда не ходите на кладбище…" И она поняла. Поняла, что это… это… держит ее маму в плену. Эта красная маска! Она – причина всех их бед! Без нее мама будет свободна! Без нее все кончится!»

В голосе Сашки появилась странная, лихорадочная надежда, смешанная с ужасом.

«И Лидка, маленькая, хрупкая Лидка, которую все считали трусихой, сделала это. Она не думала. Она действовала. С криком, в котором смешались и отчаяние, и ярость, и бесконечная любовь, она бросилась вперед и вцепилась руками в края той ужасной, пульсирующей красной маски! Она схватила ее и дернула изо всех своих детских сил!»

Сашка вскрикнул, имитируя отчаянный рывок Лидки. Кто-то на кровати ахнул.

«И… случилось невероятное. Маска… отошла! Она не была пришита, не была приклеена… но она держалась, как живая. И когда Лидка рванула, раздался звук… Звук, похожий на то, как отдирают пластырь от раны, только в тысячу раз громче и страшнее. Хлюпающий, рвущийся звук. И маска… отделилась! Лидка держала в руках эту скользкую, теплую, ужасную красную тряпку, которая билась, как пойманная рыба! А перед ней… стояла ее мама. Настоящая! Без страшного пятна! Лицо ее было бледным, изможденным, но чистым! Глаза, полные слез и невероятного облегчения, смотрели на дочь с такой любовью, что Лидка забыла обо всем на свете. "Мама!" – закричала она, роняя омерзительную маску на землю. Мама улыбнулась. Слабой, но самой прекрасной на свете улыбкой. Она наклонилась, нежно поцеловала Лидку в лоб. Поцелуй был прохладным, как ветерок. "Спасибо, доченька… Ты освободила меня…" – прошептала она. Потом выпрямилась. В ее глазах светились покой и бесконечная грусть. "Береги себя…" – сказала она и… начала таять. Буквально. Как дым на ветру. Ее фигура в белом стала прозрачной, затем совсем исчезла. Осталась только Лидка, стоящая у свежей могилы в лунном свете, и та… красная маска, лежащая у ее ног на холодной земле».

В комнате повисло тягостное молчание. Казалось, все выдохнули. Но Сашка не закончил. Его голос снова стал низким, леденящим, возвращая слушателей к настоящему кошмару.

«Лидка стояла, ошеломленная, глядя на то место, где только что была мама. Радость и горе смешались в ней. Мама свободна! Но… где Санька? Она оглянулась. Кладбище было пустым. Только могилы да лунный свет. Она опустила глаза… на красную маску. Она лежала на земле. Неподвижная. Казалось, безжизненная. Но вдруг… она шевельнулась. Словно дохлая рыба. Лидка отшатнулась. Маска снова дернулась. Потом… медленно, как паук, поползла. Поползла прямо к ее ногам! Лидка в ужасе отпрыгнула. Маска остановилась. И вдруг… подпрыгнула! Высоко! Прямо к ее лицу! Лидка вскрикнула и зажмурилась, отмахиваясь руками. Но было поздно. Она почувствовала прикосновение. Холодное, липкое, невыносимо мерзкое. Маска прилипла к ее лицу! Не просто упала – впилась! Как будто миллионы крошечных щупалец впились в ее кожу! Лидка заорала. Диким, нечеловеческим криком, полным боли и ужаса. Она пыталась оторвать ее, царапая собственное лицо, но маска держалась мертвой хваткой. Она чувствовала, как эта гадость пульсирует, растет, покрывая ее щеки, лоб, подбородок… Заполняя все! Голос ее пресекся. Мир перед глазами стал красным. Багровым. А потом… наступила странная тишина. И пустота. Боль ушла. Страх… тоже куда-то делся. Осталось только странное, ледяное спокойствие. И… желание. Желание идти. Идти в ночь. Искать… кого-то».

Сашкин голос опустился до зловещего, окончательного шепота:

«И вот с тех самых пор, по ночам, в разных городах, на пустынных улицах, в темных переулках, люди иногда видят… Девочку. Маленькую, хрупкую. В легком платьице. Босую. Она не спеша бредет по тротуару. А на ее лице… Горит. Пульсирует. Светится в темноте… Красная Маска. Гладкая, страшная, живая. И если она встретит одинокого прохожего… она останавливается. Поворачивает к нему это свое ужасное, багровое лицо. И смотрит. Просто смотрит. И тот, на кого она посмотрит… он слышит голос. Ласковый, теплый, родной голос своей матери… зовущий его в темноту. Туда, откуда нет возврата».