Василий Григоров – Страшные истории на ночь (страница 5)
Последние слова Сашки повисли в воздухе, как ядовитый туман. В комнате не было слышно ни дыхания, ни шелеста. Казалось, все живое замерло, парализованное ужасом. Витька лежал, не смея пошевельнуться, представляя эту маленькую фигурку с пылающим лицом, бредущую где-то в ночи. Вдруг совсем рядом, из-под кровати, громко, невыносимо громко в тишине, скрипнула половица.
Глава третья. Медный горн и Солёный ветер
Звонкий, пронзительный, не терпящий возражений звук пионерского горна ворвался в предрассветную синеву спальни пятого отряда. Он разрезал остатки снов, заставляя сердца учащенно биться еще до того, как сознание полностью проснулось. Тра-та-та! Тра-та-та! Подъем!
Витька Морозов вздрогнул, едва не сбросив очки с тумбочки. Вчерашняя ночь, страшный голос Сашки, леденящая история о Красной Маске – все это навалилось на него тяжелым, липким комом. Он открыл глаза, уставившись в потолок, где уже не было лунных бликов, а лишь бледный, размытый рассвет. Сосновая хвоя за окном рисовала резные тени на побелке. В комнате стоял сонный гул: кто-то кряхтел, кто-то зевал, кто-то безуспешно натягивал простыню на себя, как на щит от неизбежного дня. И только в углу у окна Сашка Горбатенко уже сидел на своей койке, свесив ноги, и с деловитым видом завязывал шнурки на потрепанных кедах. Его лицо было свежим, глаза блестели без тени вчерашнего мрака – будто и не он часа назад нашептывал ужасы из бездны.
«Встаем, спящие красавицы! – гаркнул он бодро, хлопая ладонью по панцирной сетке соседней кровати. – Горн трубит, линейка ждет! Кто последний встал – тот чистит картошку и моет унитазы в наказание!»
Витька поспешно сполз с кровати. Холодный линолеум обжег босые ступни. Воздух, еще прохладный, пахнул сосной и морем, но вчерашний страх сидел где-то глубоко внутри, как заноза. Он украдкой посмотрел на Сашку. Тот, поймав его взгляд, лукаво подмигнул: «Ну что, очкарик, выспался? Или маска снилась?» Витька покраснел и отвернулся, торопливо натягивая пионерскую рубашку, накрахмаленную до хруста. Рубашка казалась ему сегодня особенно неудобной, колючей.
Зарядка проходила на еще прохладной площадке перед корпусом «Сосна». Вожатый Андрей, в белоснежной рубашке и спортивных штанах, с энтузиазмом, граничащим с фанатизмом, орал команды: «Наклоны! Раз-два! Приседания! Глубже! Руки в стороны! Дышим!» Ребята, сонные и недовольные, вяло повторяли движения. Сашка выкладывался на все сто, его прыжки «ноги вместе – ноги врозь» были почти акробатическими. Витька же чувствовал себя деревянной куклой. Каждое приседание отзывалось тяжестью в ногах, каждое «потянулись вверх!» напоминало о том, как он вжимался в кровать прошлой ночью. Запах нагревающегося асфальта, хвои и моря смешивался с запахом детского пота. Пионерские галстуки, алые язычки пламени, уже начинали липнуть к шеям.
«На линейку, шагом марш!» – скомандовал Андрей, сверкнув белоснежной улыбкой. Отряд, кое-как выстроившись в шеренгу, засеменил к центральному плацу.
Плац «Орленка» – сердце лагеря. Широкая асфальтированная площадка, обрамленная стройными кипарисами, упиралась в парадное крыльцо с колоннами, где висел огромный портрет улыбающегося вождя. Уже выстраивались другие отряды, галдеж стоял невообразимый. Звонкие голоса вожатых пытались перекричать этот гул: «Первый, равняйсь!», «Третий, смирно!», «Четвертый, не толкаться!». На крыльце, под портретом, стоял сам товарищ Борисов, начальник лагеря. Полноватый, с багровым лицом и неизменным мегафоном в руке. Рядом с ним – старшая вожатая Маргарита Павловна, женщина с острым взглядом и идеально уложенной строгой прической, чей вид заставлял даже самых отчаянных пионеров подтягиваться.
Товарищ Борисов поднес мегафон ко рту. Резкий, усиленный электроникой голос прорезал воздух: «Пионеры лагеря «Орленок»! Смирно! Равнение на знамя!»
Наступила почтительная тишина. Знаменная группа, старшие ребята из десятого отряда, в белых перчатках и безупречной форме, торжественно внесли алый стяг. Под звуки горна его закрепили на флагштоке. Голос Борисова снова загремел, перечисляя достижения вчерашнего дня (отряд №7 лучше всех убрал территорию!), выговоры (отряд №3 опоздал на ужин!) и главное – распорядок на сегодня.
«…До обеда – работа в кружках! Авиамоделирование – корпус «Парус», танцевальный – клуб «Алые паруса», судомодельный – мастерская у причала, юннаты – к теплице! После завтрака – разбежались! В тринадцать ноль-ноль – обед! После обеда – тихий час! Без исключений! Пятнадцать тридцать – построение на спуске к морю! Купание под строгим наблюдением врача и вожатых! Шестнадцать тридцать – подъем! Семнадцать ноль-ноль – ужин! Восемнадцать тридцать – дискотека в клубе «Алые паруса»! Двадцать один ноль-ноль – отбой! Всем быть в корпусах! Вожатым – обеспечить порядок! Пионерское слово – закон!»
Голос смолк. На плацу повисло краткое молчание, вздох облегчения, а потом снова поднялся шум – обсуждение, смешки, толкотня по пути в столовую «Волна».
Завтрак был кашей. Манной, густой, с комочками и румяной пенкой сверху. И компотом из сухофруктов, сладким, с плавающими сморщенными яблоками и черносливом. Алюминиевые ложки звенели о миски. За длинными столами кипели свои микрособытия. Сашка, сидя напротив Витьки, ловко орудовал ложкой, параллельно развлекая соседей анекдотами про «чудика-физика». Витька же ковырялся в каше, украдкой поглядывая на Сашку. Тот казался абсолютно нормальным, обычным веселым парнем. Как будто той ночью говорил не он. Как будто не его голос, низкий и чужой, рассказывал про Лидку и ужасную маску. Витька набрался смелости:
«Саш… а та история… ты ее сам придумал?»
Сашка поднял глаза, ложка замерла на полпути ко рту. Он ухмыльнулся: «А что, понравилась? Колоритная байка, да?»
«Страшно было», – честно признался Витька, чувствуя, как уши наливаются жаром. Рядом сидевший толстяк Серега фыркнул: «Да ладно тебе, Морозов! Это же сказки!»
«Сказки?» – Сашка отложил ложку, его глаза сузились, в них мелькнул знакомый по ночи огонек, но днем он казался скорее озорным. «А почему тогда в медпункте прошлым летом девочка из четвертого отряда ночью орала, что видела в окно девчонку с красным лицом? И вожатые потом весь кустарник у корпуса обыскивали? Следов не нашли…» Он многозначительно замолчал, отхлебнув компота. Серега побледнел и тоже замолчал. Витька почувствовал, как холодок побежал по спине снова.
После завтрака отряд рассыпался по кружкам. Витька, по настоянию Сашки («Там клевые самолетики делают!»), потащился в корпус «Парус» на авиамоделирование. Прохладный полумрак мастерской, запах клея «Момент», деревянной стружки и лака. За длинными столами склонились мальчишки, кропотливо выпиливая лобзиками фюзеляжи, обтягивая крылья папиросной бумагой. Инструктор, сухощавый мужчина с вечно задумчивым видом и пальцами, испачканными клеем, рассеянно показывал Витьке, как правильно закрепить резиномотор. Витька старался, но пальцы не слушались, клей капал мимо, папиросная бумага рвалась. Он украдкой наблюдал за Сашкой. Тот, сидя в углу, уже почти закончил свою модель – изящный планер с тонкими крыльями. Он работал быстро, уверенно, с сосредоточенным видом, изредка бросая остроумные реплики соседям. Никакой ночной мистики, только точные движения и азарт созидания. Витька вздохнул. Может, и правда, просто страшная сказка? Но образ маленькой девочки с пылающим лицом упорно всплывал в памяти.
Обед – борщ со сметаной и котлета с гречневой кашей. Шум в столовой стоял оглушительный. После – ненавистный «тихий час». Жара в спальне достигла апогея. Воздух был густым, спертым, пропитанным запахом пота, хвои и моря. Мухи жужжали с удвоенной силой. Витька лежал на спине, глядя в потолок, пытаясь не думать о ночи. Рядом Сашка, казалось, мгновенно уснул, тихо посапывая. Витька завидовал этой способности. Сам он ворочался, простыня прилипала к телу, мысли путались. Красная Маска, голос мамы, кладбище… И скрип половицы прошлой ночью… Был ли он?
Наконец, долгожданное построение на спуске к морю! Солнце палило немилосердно. Пионерская форма мгновенно прилипла к спинам. Врач, суровая тетя Таня в белом халате, с секундомером на шее, выкрикивала фамилии, сверяясь со списком. Вожатые, в том числе взмокший Андрей, нервно пересчитывали своих подопечных. Главный закон купания в «Орленке» – строгая дисциплина и неукоснительное следование командам.
«Пятый отряд! В воду!» – скомандовала тетя Таня.
Взвизгнув от восторга, ребята ринулись по деревянному мостку к воде. Витька, скинув сандалии на горячем песке, побежал за Сашкой. Первое касание воды – прохладное, обжигающее! Потом – блаженство. Чистая, прозрачная, теплая у поверхности и прохладная глубже, морская вода смывала всю духоту, весь страх, всю усталость. Витька нырнул с головой, открыл глаза под водой. Солнечные лучи преломлялись, рисуя на песчаном дне причудливые блики. Мимо проплыла стайка мелких серебристых рыбок. Он вынырнул, фыркая, и увидел Сашку, который уже плыл брассом к буйкам. Витька поплыл следом, изо всех сил работая ногами. Море здесь было его стихией. Оно успокаивало, делало вчерашние кошмары далекими и нереальными. Даже тетя Таня, оравшая с берега: «Горбатенко! Не заплывай за буйки! Морозов! Не толкайся!» – не могла испортить настроения.