Василий Григоров – Рисующий смерть (страница 6)

– Здесь никого, – прошептал хриплый мужской голос с акцентом. Кавказским? Среднеазиатским? – Обломки свежие. Был кто-то.

– Ищи. Он тут. С картиной, – ответил другой голос, более жесткий, командный. Знакомый? Павел не мог понять.

Лучи фонарей заскользили ближе. Один из них направился прямо к его укрытию. Павел прижался к стене, затаив дыхание. Его сердце бешено колотилось. Картина "Ужас" под курткой словно излучала холод, напоминая о своем присутствии. И вдруг его осенило. Безумная, отчаянная идея. Он не мог драться с ними. Но он мог использовать то, что у него было. Оружие Сани. Против них самих.

Дрожащими руками он достал панель с "Ужасом". Даже не глядя на нее, лишь прикрыв глаза почти полностью, он высунул ее из-за угла баррикады, направив в сторону приближающегося луча фонаря.

– Что это? – услышал он голос ближайшего преследователя. – Картина?

Человек направил луч фонаря прямо на панель. Павел видел, как свет выхватил грязно-серые и кровавые пятна. Он знал, что произойдет. Он только что испытал это на себе.

Раздался резкий, пронзительный, нечеловеческий вопль. Не крик боли, а крик чистейшего, неконтролируемого ужаса. Фонарь выпал из руки, свет закачался, осветив на мгновение перекошенное, искаженное абсолютным страхом лицо мужчины в темной куртке. Он упал на колени, забился в конвульсиях, закрывая лицо руками, продолжая визжать, захлебываясь собственным ужасом. Его крик был настолько душераздирающим, что у Павла по спине побежали мурашки.

– Алик! Что с тобой?! – закричал второй преследователь, бросившись к напарнику. Он тоже направил фонарь на место происшествия, на упавшего человека… и на картину в руках Павла.

– Нет! Не смотри! – попытался крикнуть Павел, но было поздно.

Луч фонаря скользнул по поверхности "Ужаса". Второй мужчина замер. Его фонарь выпал, покатившись по полу. Он не закричал. Он просто стоял, вытянувшись в струнку, лицо его в полутьме стало маской окаменевшего кошмара. Глаза широко распахнуты, рот беззвучно открыт. Потом он медленно, как подкошенный, рухнул на пол. Не двигался. Только слышалось его прерывистое, хриплое дыхание и тихий, непрекращающийся стон первого, бившегося в истерике у его ног.

Тишину котельной разорвали только эти ужасные звуки. Павел стоял за баррикадой, все еще держа картину в дрожащей руке. Он не смотрел на нее. Он смотрел на результат. На двух сломанных людей. Один – в истерике, другой – в кататоническом ступоре. И все – за считанные секунды.

Он чувствовал не облегчение. Он чувствовал… отвращение. К себе. К картине. К этой чудовищной силе. Он использовал ее. Как оружие. Как то самое, от чего предостерегал Саня. Страх перед преследователями сменился гораздо более глубоким страхом – перед тем, что он держал в руках, и перед тем, что он только что сделал.

Он быстро завернул панель в тряпку, сунул обратно под куртку. Нужно было бежать. Пока они не пришли в себя или пока их крики не привлекли внимание. Он выбрался из своего укрытия, стараясь не смотреть на лежащих на полу людей. Первый все еще бился и хрипел. Второй лежал неподвижно, уставившись в пустоту расширенными зрачками. Павел перешагнул через них и побежал к выходу. Последнее, что он услышал, выбегая на улицу в серое питерское утро – это затихающий, сдавленный вой первого преследователя и ледяной, безжизненный шепот второго: "Оно… здесь… Оно везде…"

Павел бежал, не зная куда. Убежище было раскрыто. Гостиница – ловушка. Оставался только один человек, которому он мог доверять, кто знал Сашу и понимал опасность. Дядя Миша. Моисей Карлович. Риск был огромен, но выбора не было. Он нес с собой "Ужас" – оружие массового поражения психики. И он только что применил его. Он уже не просто искал правду. Он стал участником этой безумной войны. И оружие в его руках было страшнее любого пистолета. Оно меняло не тела. Оно калечило души. И Павел с ужасом осознавал, что, однажды использовав его, он уже не сможет легко отказаться. Сила "Ужаса" была слишком соблазнительной в его безвыходном положении. И это пугало его больше всего.

Глава 4: Погребальный зов

Серый свет питерского утра, едва пробивавшийся сквозь затянутое тяжелыми облаками небо, казался отражением состояния Павла Гайдученко. Он шел по мокрому асфальту Серафимовского кладбища, зажатый между двумя мирами: внешним – с его ритуалами скорби, черными одеждами и тихим шуршанием шагов по гравию, и внутренним – где бушевал ураган страха, вины и леденящего осознания силы, которую он теперь нес в себе, как проклятие. Под плотным пальто, прикрывающим дрожь в руках, к его телу все еще прижималась завернутая в промасленную тряпку панель «Ужаса». Холодок от нее проникал сквозь слои ткани, напоминая о вчерашнем кошмаре в котельной, о двух сломленных людях и о той чудовищной легкости, с которой он сам применил это оружие.

Похороны Александра Гайдученко были убого малы. Горстка людей у свежей могилы. Два коллеги-художника, чьи лица выражали скорее смутное недоумение и бытовую скорбь, чем понимание трагедии. Пожилая женщина из соседнего подъезда, плачущая в платок. Следователь Новиков в строгом темном пальто, стоящий чуть поодаль, с профессионально-сосредоточенным выражением лица – его присутствие было обязательным. И Моисей Карлович Штейнберг. Старик стоял прямо, не сгибаясь, руки сцеплены перед собой. Его лицо за толстыми стеклами очков было непроницаемо, как гранитная плита, но в глубоко посаженных глазах Павел уловил ту же немую боль и понимание несправедливости мира, что грызла и его самого. Дядя Миша кивнул Павлу, когда их взгляды встретились, – короткий, почти незаметный жест солидарности и предупреждения. Они здесь, словно говорили эти глаза.

Павел пытался слушать слова священника, монотонно читавшего псалмы, но они пролетали мимо. Его взгляд скользил по мокрой земле, по простому деревянному кресту, который скоро заменит памятник, по скудным цветам. Все казалось чужим, ненастоящим. Саня… его вечный спорщик, мечтатель, гений, создавший ад на холсте… лежал в этом сыром ящике. И виной тому – сила его собственного открытия. Павел сжал кулаки, ощущая, как гнев замещает горечь. Гнев на убийц, на этот жестокий мир, на самого Сашу за его опасное любопытство… и на себя за то, что не был рядом, не защитил.

Именно в этот момент, когда гроб начали опускать в могилу, Павел почувствовал на себе чужой, пристальный взгляд. Не скорбящий. Не отстраненный, как у Новикова. А изучающий. Оценивающий. Он медленно поднял голову.

На краю небольшой группы, под сенью старой плакучей ивы, стояли двое. Они не сливались с толпой скорбящих, хотя были одеты соответственно случаю – в строгие темные костюмы. Но в их позах, в самом их присутствии, чувствовалась иная энергетика.

Первый – мужчина. Лет сорока пяти, может, чуть больше. Высокий, подтянутый, с безупречной осанкой. Лицо – правильные, почти аристократические черты, гладко выбрито, седина висков аккуратно подчеркивала темные, ухоженные волы. Но именно это безупречность и насторожила Павла больше всего. Взгляд у мужчины был спокойным, проницательным, как у хирурга, осматривающего пациента перед операцией. В нем не было ни капли скорби, только холодный, аналитический интерес. Он держал руки в карманах дорогого пальто, и его присутствие излучало спокойную, непререкаемую власть. «Мастер», – пронеслось в голове Павла с ледяной ясностью. Тот самый лидер преступного мира, охотящийся за картинами. Антон Вольский, если верить смутным догадкам Павла. Он смотрел прямо на Павла, и когда их взгляды встретились, уголки его губ дрогнули в едва уловимом подобии вежливой улыбки. Не соболезнующей. Приветствующей.

Рядом с ним стояла женщина. Моложе, лет тридцати пяти. Строгая, как лезвие ножа. Темно-русые волосы, собранные в тугой, безупречный пучок. Лицо – красивое, но лишенное тепла, с высокими скулами и тонкими, плотно сжатыми губами. Глаза – серо-стальные, бездонные и абсолютно пустые. Она тоже смотрела на Павла, но ее взгляд был иным – не изучающим, а сканирующим. Как будто она видела не человека, а объект, переменную в сложном уравнении. Ее темно-синий костюм сидел безукоризненно, подчеркивая атлетичное, поджарое телосложение. В ней не было ни капли аристократизма «Мастера», только выверенная, функциональная эффективность. «Оператор», – понял Павел. Ирина Сомова. Агент «Терминуса». Представительница государства, жаждущего контролировать смертоносное наследие Саши. Ее присутствие было таким же немым ультиматумом, как и присутствие «Мастера».

Павел почувствовал, как по спине побежали мурашки. Два хищника, пришедшие на похороны своей жертвы, чтобы оценить новую цель. И он, Павел, стоял между ними, с «Ужасом» под пальто и знанием, которое могло погубить его самого. Он отвел взгляд, сосредоточившись на сырой земле, сыпавшейся на крышку гроба. Каждый удар комья о дерево отдавался в его висках.

Церемония закончилась. Люди начали расходиться, тихо обмениваясь формальными соболезнованиями. Новиков подошел к Павлу, положил руку на плечо.

– Держитесь, Павел Витальевич. Опять соболезную. По делу… пока без громких подвижек. Но работаем. Вы где остановились? На связи?

– В гостинице. «Нево». Спасибо, Сергей Иванович, – Павел ответил автоматически, его взгляд непроизвольно скользнул в сторону ивы. «Мастер» и «Оператор» не уходили. Они ждали.