Василий Бурцев – Дом холодных ветров (страница 4)

– Ты чего тут? – не дождавшись нового знакомца, подошёл Михаил, на ходу прикуривая сигарету.

Сергей молча кивнул в сторону посёлка.

– Такое тут повсюду. Печальное зрелище. Но привыкнуть можно, – выпуская струйку дыма, прокомментировал пейзаж Миша.

– А что это за здание? – ткнул пальцем в монолит Сергей.

– Вроде школа должна была быть, – пожал плечами погранец, – тут до Развала знаешь сколько народу жило?

– Сколько?

– А хрен его знает. Много. Так говорят.

– Ты сам давно здесь?

– Пятый год.

– Давно…

– Да не, время тут по-другому течёт, сам не заметишь, как пенсия придёт, – Миша бросил окурок под ноги и растёр его носком армейского ботинка. – Ладно, Серёг, поехали, насмотришься ещё, успеешь.

«Буханку» трясло на местной дороге словно припадочную. Оказалось, Чукотка асфальта никогда не знала, – во всяком случае, на загородных направлениях. И это-то как раз было понятно, но очень непривычно. Предметы подпрыгивали на своих местах, норовя куда-нибудь закатиться и затеряться там навсегда. Хоть к панели приборов прибивай! Взметённая поскакушками пыль заволокла весь УАЗ, испортив предыдущие впечатления. Всё же пыль – она везде одна и та же. Вездесущая и ненавистная. Сергей сидел в жёстком кресле пассажирского салона, вцепившись обеими руками в столик, закреплённый напротив.

Слава с Мишаней устроились впереди. Вячеслав, лихо крутя баранку из стороны в сторону и объезжая дроблёный скальник, заменявший на Чукотке дорожное полотно, устроил попутчикам знатную болтанку. Путь до городка был неблизкий, а дорога петляла то по тундре, то между сопок.

Миша извлёк из пачки две никотиновые палочки и прикурил, окончательно устроив в запылённом салоне душегубку. Одну всунул в зубы водителя, вторую с наслаждением потянул сам. Слава бросил короткий взгляд в стекло заднего вида и встретился с умоляющими глазами Сергея.

– Ты не куришь, Серёг? – спросил он и, получив отрицательный ответ в виде бешено мотающейся на шее головы и клацающих зубов (хотя это мог быть и не ответ вовсе), закрутил колёсиком поворотной рукоятки, опуская боковое стекло. Упругий поток воздуха тут же ворвался внутрь салона, заклубив, закружив и окончательно перемешав сигаретный дым с пылью. Ракитин закашлялся, в горле запершило. – Эко ты нежный, приятель! – заметил Слава, и погранцы весело захохотали.

– Тебе есть где остановиться-то? – отсмеявшись, добродушно осведомился водитель.

Точно! Как Сергей не озаботился этим сам? Совсем забыл. Проклятое похмелье…

– Нет, – растерянно произнёс он.

– Что ж это ты так?

– А гостиница в вашем городе есть? – с надеждой спросил Ракитин.

– Есть! И гостиница есть, и квартиры сдают. Но они тебе не понадобятся сегодня.

– Почему это?

– Потому что поздно уже. Сегодня перекантуешься у меня, а завтра видно будет.

– Удобно ли?

– Нормально, – вклинился в разговор Мишаня, – он своих в отпуск на материк спровадил, сейчас бобылем живёт.

В зеркале Слава закивал головой, соглашаясь со словами напарника:

– Не переживай, не стеснишь, квартира у меня большая и места в ней много. Посидим, выпьем с дорожки, покушаем. А завтра займёшься своими вопросами.

«Господи, опять пить! – в сердцах взмолился про себя Сергей, – «Сколько можно? Отказываться неприлично. Гостеприимство, чтоб его…»

– Мишань, тоже подскакивай, только беленькую захвати, – отвлёк от мыслей Ракитина Вячеслав, обратившись к напарнику.

– Добро! – азартно отозвался тот, выбрасывая окурок в приоткрытое окно.

Наконец, за очередным поворотом показались первые строения. Ракитин прильнул к стеклу, о чём тут же пожалел: крутой маневр впечатал его туда носом, наказывая за непредусмотрительность.

Глава 2

Тынэ-нкэй Рытхэу, потомственный чаучу[2], из кочевых оленеводов и охотников, в свои пятьдесят с небольшим хвостиком лет был достаточно опытным, что называется, тундровиком. Но не просто жителем тундры, а, так сказать, «автономным тундроплавателем». Единицы способны проводить месяцы в одиночных походах, бороздя её бескрайние просторы, имея при себе только котелок, нож и карабин, а всё необходимое добывать уже в пути. Многие опасности поджидают смельчаков на маршруте, не говоря уже о труднодоступной местности, где запросто можно повстречать хищников, которые будут не против перекусить случайными прохожими. Не всякий возвращается, и это факт. Те, кто не справился, просто исчезают. Исчезнувших может выследить только опытный следопыт. Но сейчас следопыты уже почти попереводились. А вот Тынэ-нкэй Рытхэу был, и он ещё мог.

У его отца и матери очень долго не было детей. Все уже подумывали о болезнях родителей, о неплодородности чрева матери или неспособности отца к зачатию наследника, каждый в свою меру. И только шаман Утылэта неустанно проводил одному ему известные обряды, взывая к силе духов и прося о помощи предков молодой паре. И когда, после долгих лет, поздней весной уже немолодая женщина родила мальчишку, это была огромная радость для всех. Как водится, на пятый день после его рождения прошёл обряд выбора имени. В ярангу родителей пригласили всеми уважаемых людей рода. Шаман, отстучав в бубен своей обтянутой кожей колотушкой, повесил на её край ожерелье матери в виде ремешков из оленьих шкур с бусами из костей животных и небольшими чёрными перьями по бокам. Присутствующие члены рода по очереди называли имена и внимательно смотрели, не шевельнётся ли украшение в ответ на произнесённое слово. Именно так духи предков выражали свою волю.

И так и вышло. По случайности двое присутствующих одновременно озвучили имена, и ожерелье дрогнуло, – имя пришлось духам по вкусу. Таким образом малыш получил своё первое имя – Тынэ-нкэй, и второе – имя мифического ворона Куркуля[3]. Имён у этой птицы было много, поэтому злой дух мог запутаться и пройти мимо человека. Второе имя мальчика оставили в тайне для большинства соплеменников – оно считалось оберегом и не произносилось вслух. На том и порешили.

Детство Тынэ-нкэя прошло на одном из притоков реки Чаун, на берегу которой когда-то обосновали стойбище его соплеменники. Тогда их было несколько семей. Это небольшое племя, оторванное по естественным причинам от влияния цивилизации, занималось разведением оленей, охотой, рыбалкой и собирательством грибов, ягод, полезных трав и всего того, что помогло бы им выживать в течение долгой зимы, – в точности так же, как делали и их предки. С раннего возраста отец приучал сына к жизни в суровом краю и трудностям быта. Не одну сотню километров бескрайней тундры прошёл Тынэ-нкэй вместе с отцом, впитывая его наставления. А когда наследнику исполнилось шесть лет, его принялись воспитывать как воина. Так было принято поступать со всеми мальчиками. В этом участвовали не только близкие родственники, но и все мужчины стойбища. Детей закаляли, учили стрелять из лука, обращаться с заточенным шестом, холодным и прочим оружием, быстро бегать и быстро просыпаться, чутко реагировать на подозрительные звуки. Тренировали остроту зрения. Учился он и у матери – терпению и трудолюбию, доброте и уважению, созиданию и хранению семейных ценностей, благодарности и любви…

Долго оставаться без внимания цивилизации племени не довелось. Советские геологоразведочные экспедиции наткнулись на стойбище, прокладывая маршруты к интересующим их местам. С тех пор она захлестнула малочисленный род в полной мере, разбавив его кровь и привнеся свои блага. По достижении положенного возраста Тынэ-нкэй ушёл в армию, отслужил и вернулся в родной край на Чукотку. За время его отсутствия стойбище преобразовалось в оленеводческую бригаду на государственном содержании. Все, от мала до велика, были привлечены к работе в бригаде и получали заслуженное вознаграждение. К сожалению, была и другая сторона перемен. Знакомство с алкоголем плохо сказалось на соплеменниках, поселение стало вырождаться, а молодёжь начала разъезжаться по городам в поисках более простой и лёгкой жизни.

Но только не Тынэ-нкэй. Тундровик Рытхэу считал себя настоящим потомком своих предков, которых чтил, – без капли крови «чужеземцев» в своих артериях. Гордясь происхождением, он в полной мере был хранителем вековых традиций рода и принимал участие в обрядах. Любил двух своих сыновей и жену. Дети сейчас были далеко. Они уже выросли. Один отдавал долг государству, проходя службу в армии, второй, постарше, жил и работал в Москве. Забыл отца, давно не навещал его… Хотя Москва – она такая, сильно занимает людей. Жену Тынэ-нкэй похоронил. Болела она сильно, страдала, но несколько лет назад отмучилась. С тех пор оленевод жил один и всё больше посвящал своё время воспитанию молодняка и обучению их тому, что знал сам. Молодёжь училась неохотно, – в школах посёлков и городов им рассказывали о мире с его удобствами и транспортом, и это было куда интереснее, чем опыт прошлых поколений.

…Июль выдался прохладным и дождливым. Комары не сильно докучали своими притязаниями на кровь луораветлан[4]. Тынэ-нкэй сидел на старых деревянных нартах, опрокинутых набок и прислонённых к деревянному ограждению оленьего загона, присматривая за стадом. Нарты были поломаны и годились теперь разве что на растопку костра. Недалеко стояла приземистая палатка. Ночной кроваво-красный солнечный диск проглядывал сквозь тяжёлые грозовые тучи, готовые сорваться дождём. Тынэ-нкэй с наслаждением выпускал в воздух густой сизый дым настоящего табака. Он очень гордился своей курительной трубкой из клыка моржа, которая досталась ему по случаю и была выменяна всего на десять патронов к карабину. Какой-то умелец вырезал на её поверхности сцену китобойной охоты с орнаментом, который завораживал оленевода. Многие пытались купить или выменять эту трубку и у Тынэ-нкэя, но тщетно. Рытхэу привязался к ней всей душой и расставаться ни в коем случае не собирался.