Василий Боярков – Участковая, плутовка и девушка-генерал (страница 14)

Осольцев много бы чего ещё высказал, направляя нелицеприятные выражения в адрес ненавистной хозяйки (в ходе служебной деятельности они уже неоднократно пересекались)… Но вдруг! Сзади почувствовалось нечто необъяснимое, ни на что не похожее: во-первых, его настигло лёгкое холодное дуновение, враз заставившее на неразумной головушке зашевелиться курчавые космы; во-вторых, послышался осторожный, еле слышимый, звук, похожий на «хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик». Вмиг кожа «трусливая» съежилась, словно кем-нибудь натянулась; ноги и руки лихорадочно задрожали, а «храбрый» хмель в мгновение улетучился. Перепуганный алкоголик стоял ни жив ни мёртв, не смея поворотиться назад и ожидая самого худшего. Так прошла секунда, проследовала вторая, минула третья. Необъяснимые шумы становились всё ближе, делались чётче; они нагнетали непобедимое чувство непомерного страха всё больше и больше. Становилось понятно, что вражье отродье приближается конкретно к нему, и не виделось ни малейшего шанса, чтобы оно свернуло куда-нибудь в сторону. Ситуация виделась патовой. Протрезвевшему Геннадию если чего и осталось, то покрепче закрыть остекленевшие зенки и терпеливо дожидаться неотвратимой, фактически неминуемой, гибели. Так он, впрочем, и сделал: стоял, ошеломлённый, не двигался с места, единственное, легонько подрагивал и готовился к непременной, самой скоротечной, развязке. Подозрительное дело, странные непонятности нечаянно прекратились, как бывает, к примеру, когда грациозная пантера, подкравшись к выбранной жертве, изготавливается к последнему, смертельно роковому, прыжку. Именно о возникновении чего-то подобного и подумал загулявший ночной бедолага, отправившийся на далёкую прогулку в так-таки неурочное время. Ещё ему пришло на растревоженный ум: «Не покричать ли мне участковую? Наверное, она уже дома, непременно меня услышит и, хочешь не хочешь, окажет надлежащую помощь, настолько необходимую, насколько, в крайне запутанном случае, надобную».

Осольцев совсем уж хотел было вскрикнуть; но тут… плеча его кто-то тихонько коснулся (легонько так, совсем ненавязчиво), а следом мелодичный голос, вроде бы нежный, но и с игривым оттенком суровости, грубовато заметил:

– Геннадий Сергеевич, ты чего, паршивец, ты, эдакий, битое стекло мне в участок закидываешь? Наверное, тебе, гражданин Осольцев сильно захотелось поучаствовать в общественно полезных работах и навести на всей центральной территории – а заодно и возле моего служебного дома – идеальный порядок – так прикажешь тебя понимать?

«Хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик» раздалось из резиновых дамских сапожек, обутых на прекрасные ножки, когда Шара́гина обходила нерадивого злыдня, застигнутого прямо при совершении постыдного, по чести трусливого, предприятия. Понять её нетрудно, после неприятного случая, произошедшего сегодня в лесу, на ночной вызов она вышла в высокой обуви да плотных матерчатых брюках.

– Иду я, значит, по строгой служебной надобности, – продолжала объяснять категоричная полицейская, в левой руке сжимая рабочую папку, а правой поправляя вдруг съехавший локон, чёрный и непослушный, – и что же, спрашивается, я слышу? А! Слух мой острый улавливает одно неприятное обстоятельство, как будто некий       зловредный негодник бессовестно разбивает в моём огороде стекло – ну, как, скажите на милость, было сразу же не вмешаться? Итак, уважаемый Геннадий Сергеевич, – говорила она саркастически, – растолкуйте мне, пожалуйста, глупенькой: что я тебе настолько нехорошего сделала, чтобы ты решил мне подкинуть «остренькую свинью»? Между прочим, грешным делом я вначале подумала, что кто-то обнаглел настолько, насколько соизволил нахально пробраться в мои крохотные пенаты – пришлось подкрадываться к собственному жилищу. Ну и! Я жду объяснительного ответа.

– Простите меня, товарищ справедливая участковая, – обращался пьяненький мужичок и льстиво, и вежливо, и почтительно (оно и неудивительно, несравненная брюнетка уже успела обрасти определённым авторитетом, а если она находилась в так называемых «расстроенных чувствах», то с ней и вовсе старались не связываться), – проклятый «зелёный змей», негодник поганый, попутал, – приведённый термин понимался как «состояние сильного опьянения», – ничего не смог с собою поделать.

– То есть ты хочешь сказать, Осольцев, – даже в непроглядной темени отчётливо виделось, как грозно блеснули гневные карие глазки, – что кто-то другой, а не лично ты пытался морально меня сейчас «поиметь»?! По-твоему, получается, я наивная дура? Хотя-а… с другой стороны, ты вроде бы повинился, – Владислава вдруг вспомнила, что вышла в ночную службу совсем по иному поводу и что впереди у неё намечается занятие гораздо более важное «оформление некриминального трупа»; в итоге она решила дать «заднюю», но выйти с несомненным достоинством: – Значит, наказывать тебя серьёзно в общем-то не за что. Ладно, будем считать разногласия временными… Но! В ближайшее время, не сомневайся, я в обязательном порядке тебя навещу – вот там-то мы и продолжим незаконченную, сегодня начатую, беседу. Как это говорят?.. И в тёплой, и в дружеской обстановке, – и снова несравненная участковая говорила иносказательно, что отчётливо определялось по ехидной, в чём-то и хитрой, ухмылке, – сейчас, извини, разглагольствовать с тобою мне некогда! Пойду обслуживать очередной случившийся вызов. Тебе советую отправляться напрямую домой, а не шляться, пьяному, по поселковой округе, не закидывать честным гражданам пустых, едва-едва допитых, бутылок, – неглупая девушка, она давно уже поняла, к чему относился звук разбиваемого стекла, прозвучавший из её огорода (он выделился единовременно со служебным жилищем).

– Хорошо, хорошо! – мгновенно согласился разнузданный гражданин, не раз успевший облегчённо вздохнуть, что отделался и безобидно, и (вроде бы?) очень легко (а ведь мог и в Райково, что за тридцать километров, «бесплатно» скататься). – Ты, Владислава, – заискивающе перешёл он на панибратские нотки и указал вдоль направления, какое избрал себе в качестве конечного продвижения, – случайно идёшь не туда? – неслабая доля страха в несмелой душеньке так-таки сохранялась.

– Нет, – твёрдо заверила бравая полицейская и кивнула чёрными прядями вправо, – мне необходимо попасть на улицу Завокзальная. Короче – как не скажет достопочтенный, всеми уважаемый, Палыч – пойду я, пожалуй, не то и так изрядно с тобою «подзадержалась», пока объясняла неразумному пьянице прописные, заурядно примитивные, истины.

Едва закончив коротенький, но назидательный монолог, эффектная брюнетка обошла нашкодившего мужичка по левую руку (невольно тянуло поближе к дому), а следом, на зависть бодрой походкой, направилась в противную сторону. Как и раньше, при каждом шаге, шаркая плотными брюками о мягкую резину разноцветных сапог, раздавался непривлекательный звук: «Хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик», немногим ранее до ужаса напугавший Осольцева. Тот грустно выдохнул, но, правда, теперь уже не спокойно (как чуть раньше, когда осознал, что благополучно отделался от скорого полицейского прессинга), наоборот, уныло, тревожно, протяжно. Легонько пошатываясь, Генаха ступил в непроглядную, несказанно опасную, темноту.

***

Отойдя от Солёного, Шарагина вернулась на прежнее направление и грациозной походкой отправилась исполнять основные служебные обязанности; они связывались (как передал ей дежурный по райотделу) с недолгим оформлением (якобы?) некриминального трупа и последующим направлением его в судебно-медицинскую экспертизу. Вначале деятельная брюнетка следовала тем же путём, что некоторое время назад избрал для себя местный любитель креплёного самогона. Миновав деревянное здание станции, она свернула не влево (откуда он прибыл), а отправилась прямо. Шустро пересекла железнодорожные ветки (три штуки), преодолела непродолжительное пространство и подошла к бревенчатому, завидно добротному, дому; он оказался ровно напротив.

Её уже ожидали. Возле дощатой калитки, изготовленной с короткими промежутками, одиноко постаивала незнакомая возрастная женщина; она выделялась крупными формами, но считалась не полной, тем более ожиревшей, а сильной. По сложившейся привычке, используя карманный фонарик, Владислава провела коротенький визуальный осмотр и сделала осмысленное умозаключение, что та, по всей видимости, достигла сорокалетнего возраста, что она не выделяется высоким ростом и что внушительная фигура представляется немного зловещей. Изобразив на широком, излишне округлом, лице, и неприятном, и зверском, чего-то наподобие дружелюбной улыбки, хозяйка назвалась Людмилой Ивановной Афанасьевой и предложила проследовать внутрь; по её словам, там находился скоропостижно почивший покойник. Когда заходила, наблюдательная сотрудница обратила внимание, как недобро блеснули каре-голубые глаза, как посмотрели они настолько же отчуждённо, насколько и недоверчиво да как маленький приплюснутый носик (возможно, вбитый когда-то в драке) неприветливо, злобно наморщился. Волей-неволей по спине отважной, не трусливой в общем-то, девушки пробежал опасливый холодок; он передавал неотвратное приближение чего-то неосознанного, но вовсе небезопасного. С проявлением негативных, едва ли не позорных эмоций, она справилась и по-быстрому, и решительно, а чтобы казаться намного бойчее, бодро определила: