Василий Боярков – Участковая, плутовка и девушка-генерал (страница 13)

Вот примерно так, ненамеренно, совсем незатейливо, Глава российского государства натолкнул генерал-лейтенанта седьмого отдела на конструктивную мысль; она настойчиво убеждала, что к оперативному делу пора привлекать одну хитроумную бестию, где-то дерзкую, в чём-то пронырливую, но в любом случае бесконечно преданную, безмерно надёжную.

Глава IV. Жутковатая ночка

Практически в то же самое время, когда две несравненные девушки покидали пределы столицы…

По пустынной улочке, расположенной в посёлке Нежданово, ленивой походкой пробирается одинокий мужчина. Он легонько пошатывается, а неуклюжей походкой предположительно выдаёт, что либо неизлечимо болеет, либо прошедший день сложился у него чертовски удачно – посчастливилось разжиться успокоительной выпивкой. Вокруг стоит благоговейная тишина, как будто местная округа вся неожиданно вымерла; не слышится даже обычной «брехни», присущей остервенелым собакам, какие привыкли облаивать всякого, каждого. В наэлектризованном воздухе витает нечто зловещее, жуткое, неописуемо мрачное. Похожее ощущение возникает примерно тогда, когда забредёшь в ночное время в пустынное кладбище и только и ждёшь: «Вот-вот сейчас какая-нибудь могила неумолимо разверзнется; наружу вырвется потустороннее, чудовищно адское, пламя, а следом и сам великий гений, прародитель людского страха, внезапно появится!» Ну, или по крайней мере возникнет кто-нибудь из наиболее кошмарных прислужников.

Невзрачный человек никуда не торопится; он воспользовался полным отсутствием сопроводительных собеседников и предпочитает задушевно беседовать, разговаривая с собственной, по его мнению самой положительной, личностью. По заплетающемуся говору, слегка недовольному, но в общем доброжелательному, становится ясно – незнакомец явно находится во временной эйфории; то есть он получил хорошенькую анестезию, душевный покой, и погрузился в полноценное умиротворение, чувственное спокойствие. Непритязательный вид выдаёт, что неприглядный мужчина достиг сорокачетырёхлетнего возраста, что невысокий рост неплохо соотносится с плотным телосложением, хотя и начинающим тлетворное увядание (по-видимому, от прожитых в разгульной жизни праздных мгновений?), что голова его круглая, на удивление ровная, что волосы чёрные, отчасти взлохмаченные, что лицо ехидное, совсем неприятное. Особенно отмечаются следующие физиономические черты: серые, постоянно бегающие глаза; проваленный нос (вбитый, наверное, в драках?); узкие, больше обычного толстые, губы (слишком уж красные); дьявольски смуглая кожа, давненько немытая, а ещё и пропитанная мелкой угольной крошкой (она прочно въелась в мельчайшие поры и навряд ли когда-нибудь отслоиться). Из неброской одежды определяются недорогие предметы: разноцветная фланелевая рубаха, обладающая нагрудным карманом; чёрные трико, по бокам обозначенные тремя продольными светлыми полосами; сероватые носки, дырявые и замызганные; резиновые, чисто простые, сланцы. От рождения самодовольному путнику досталось имя Осольцева Геннадий Сергеевича; однако среди местного населения он славится созвучным псевдонимом – Генаха Солёный.

«Странно, – размышлял немолодой человек, немного нахмурившись и озадачившись волнительной обстановкой; словно чего-то почувствовав, он неожиданно останавливается да озабоченно вглядывается в чёрную пустоту, – что, интересно, сегодня за небывалая тишина? Никогда вроде бы раньше такого не видел… Обычно, или глупая собака, какая, надсадно забрешет, или похотливая кошка кое-где «замяучит», протяжно завоет – брр, поганая мерзость! – он слега передёрнулся, – или несмазанная калитка где-нибудь разочарованно скрипнет, выпуская уставшего ухажёра, хи-хи! уходящего от ненасытной возлюбленной… ну, или хотя бы неуёмное пение птиц должно бы послышаться. Но, нет! В округе спустилась гнетущая тишина, как будто всё живое – раз! – внезапно вымерло… ну, или готовится чего-то чрезмерно ужасное».

Постояв минуты две (а может, все три?), местный пьянчуга ничего поблизости, за исключением непроглядной да жуткой тьмы, не увидел да двинулся дальше, успокоенный, последовал вдоль железнодорожного полотна; он приближался к поселковому полустанку, освещённому единственным пристанционным электрическим фонарём. Хотя прошёл усталый алкаш не так уж и много, но, достигнув одноэтажного здания, отмеченного броской табличкой: «Нежданово», снова остановился; он потянулся к правому карману старенького, изрядно потрёпанного, трико. Достал откупоренную четвёрку недорого хмельного напитка, суррогатного и креплённого. Медленно отвинтил закрытую крышку. Вновь огляделся по всем четырём сторонам. Ничего опасного не почуяв, отхлебнул приличную горьковатую порцию. Почувствовал себя намного увереннее, звонко прищёлкнул довольненьким языком, выразительно передёрнулся, после чего вернул невместительную ёмкость на прежнее место, сам же отправился привычной дорогой.

Обойдя деревянное здание, крытое профильным зелёным железом, по левому краю, Геннадий оказался на широкой центральной улице; она отмечалась ещё советским названием и носила громкое имя – Ленина. Можно было идти по дороге удобной, хорошенько заасфальтированной, но, пройдя метров двадцать, он свернул на прилегавшую сбоку – непроглядно грунтовую. Да, если на основной неждановской улочке и имелось хоть какое-то приличное освещение, то на выбранном ответвлении стояла глубокая темнота, чёрная и мрачная, неимоверно пугавшая. «Брр, – он незадачливо передёрнулся и снова остановился, словно бы раздумывая, стоит ли настолько чудовищно рисковать и следует ли соваться в беспросветную тьму, – «чегай-то» сегодня вроде темнее обычного? Ну-кась впереди случится какой-нибудь мистический полтергейст? Хм, а разумно ли нынешней, чудовищно стрёмной, ночью, вообще идти обычной, давно знакомой, дорогой? Действительно дивно! По-моему, ничего похожего – даже в кошмарном сне! – никогда не чувствовал? Гм, правильно, – Осольцев озарился счастливой улыбкой, как будто нашёл осознанную разгадку, отвечавшую нечаянным, посетившим буйную головушку, страхам, – скорее всего, я мало выпил – вот мне и мерещится всякая всячина, необъяснимая «дивность», проклятая чертовщина». В подтверждение поспешной догадки он ознаменовался простым, вовсе не хитрым, жестом: снова полез в боковой обширный карман и извлёк наружу маленькую бутылочку, изрядно початую, наполовину допитую.

«Ха-ха, так просто меня не возьмёшь!» – Солёный озлобленно усмехнулся, легко откупорил плоский стеклянный сосудик, содержавший мутноватую жидкость, отхлебнул изрядное количество, удовлетворенно причмокнул – и… немного подумав и прикинув на глаз капельные остатки, с облегчённым возгласом «Э-э-эх!» «доделал» их до полного окончания. «Нашли Иванушку-дурачка?! Аха-ха-ха! С таким-то изумительным «перваком», – в его понимании подобным образом выглядел крепкий, недавно выгнанный, самогон, – стану я чего-то бояться? Сейчас неплохо «поправлюсь», пережду, пока хмельное варево растечется по застарелым жилам, и двину издавна проторённой дорогой! Жалко, конечно, что не посчастливилось раздобыть немного ещё… – постепенно хмелея, раздосадованный мужчина озабоченно хмыкнул; но, чувствуя приятный жар, приятной негой расходившийся по желудку, переменил настроение с унылого на бодро приподнятое, а далее говорил с весёлым оттенком (пустую бутылку он продолжал удерживать в правой руке): – Уф! Греет вроде нормально; да и по безмозглой «бестолковке», походу, вдарило тоже прилично – удачно, не меньше чем нужно. Отлично! Вот теперь, пожалуй, преспокойненько можно следовать дальше: с принятой дозой мне и бескрайнее море становится по колено». Определившись с первоочередными приоритетами, пьяненький мужичонка встряхнул вихрастой, давно не чёсанной, головой и шаткой походкой вступил в непроглядную, густо чёрную, темень; он пошёл укоренившимся, «до боли в печёнках» знакомым, маршрутом.

Пройдя чуть больше пятнадцати метров, он снова остановился. В настоящем случае им двигали помыслы не трусливые, совсем не тревожные, а гнусные да чуточку мстительные: он как раз достиг дощатого ограждения, окаймлявшего простенькую избёнку, и зловредно припомнил, что в ней, на временное проживание, изволила поселиться местная участковая. Солёный всё ещё удерживал опустошённую ёмкость, некогда содержавшую крепкое варево, и, отвратно хихикая, гнусаво высказывался: «А что, если я немного загажу огородец, прилегающий к домику «подлой ментёнки»? Думаю, ничего существенно страшного для меня не случится, а ей хотя и немного, но станется неприятно; не то, ишь! взялась тут нами, «нормальными пацанами», командовать, – термин, несоразмерный возрасту, применился в качестве причисления себя к лицам криминальной направленности. – На-ка, «мерзкая сучка», получи от меня стеклянный подарочек. Глядишь, разобьётся, а ты, пропалывая земельные грядки, когда-нибудь, неудачливая, возьмёшь да порежешься! – произнося недоброжелательные слова, изрядно опьяневший мужчина сделал широкий замах и запулил недавнюю ношу прямо во владения блюстительницы неждановского порядка, – хи-хи-хи, – зло захихикал недобросовестный пьяница, услышав, как брошенная посудина опустилась точно на камень (она обозначилась характерным отзвуком разбиваемого стекла и разлетавшихся мелких осколков), – будет тебе теперь «кровавая работёнка»! Не убралась своевременно – теперь «описанная» красавица, – говорил он и иронично, и ядовито, – немножечко расстараешься и доставишь мне скрытое удовольствие».