Василий Боярков – Участковая, плутовка и девушка-генерал (страница 16)

И снова у одинокого путника засвербело под ложечкой, несильное тело охватилось неприятной нервозной дрожью, необъяснимой и жуткой, а смятенные мысли наполнились сверхъестественным страхом, холодившим душу да чрезвычайно морозившим лёгкие. Не находя разумного объяснения, Генаха снова остановился – застыл на единственном месте, не смея пошевелиться; он стал внимательно вслушиваться и в ночную природу, и в тихую обстановку.

Немного отвлекаясь следует рассказать, что, кроме полуразвалившегося молокозавода, поблизости присутствовало здание ещё и другое – бывшая общепитовская столовая; она точно так же оставляла «желать наилучшего», а выглядела если и не плачевно, то по крайней мере зловеще убого. В отличии от развалин соседних, построенных из красного кирпича, второе строение возводилось исключительно из силикатных конструкций. Сейчас, в той же прискорбной мере, тут наблюдались и полное запустение, и неприглядное отсутствие ограждения, окон, дверей; а вонючие кучи находились не только снаружи, но и внутри. Хвать! Из тех загаженных помещений послышались некие непонятные звуки; они привели перетрусившего пропойцу к состоянию паническому, едва ли не отрешённому.

Осольцев стал пристально вслушиваться. Из глубокой темноты, зловонной и мрачной, доносилось легонькое попискивание; оно не напоминало ничего из ранее слышанного и походило на «чвак, псик, кхак» – как будто кто-то неизвестный (и, кажется, не один) кого-то смачно жуёт и как будто (по-видимому, не находя взаимного понимания?) необъяснимо с кем-то ругается. Отголоски представлялись чудовищными, точно из дьявольских глубины преисподней разом вырвалось тысячу демонов и точно теперь они многоголосо, но полушёпотом сливаются одной интонацией. «Что сегодня за ночь-то «такая-разэдакая»? – трясясь от суеверного ужаса, загулявшийся путник находил в себе силы и пытался мысленно рассуждать. – Словно злая судьба на меня за что-то обиделась и словно сама зловещая смерть накрывает плотным крылом, страшным и чёрным, неотвратимым и вездесущим. Может, попробовать побежать? – мысль казалась неглупой; но жизненные силы как будто разом закончились, а застывшие, трусливо дрожавшие, ноги вообще не трогались с места. – Что же со мной такое, неужели всё – кончились мои бесславные похождения? – хоть в последней фразе нерадивый, давно уже спившийся, мужчина отметился истинной правдой (на протяжении последних лет пятнадцати он не выделялся ничем, кроме содержания антиобщественного притона). – «Мабуть», меня всё-таки пронесёт? – выдвигал Геннадий наивные версии, частично (почему-то?) переходя на украи́нское изречение. – Да, скорей всего, так и будет; но надо хоть что-нибудь предпринять и хоть как-то проявить спасительную активность».

Подумано – то́тчас же и проделано. Превозмогая неописуемый страх, враз протрезвевший мужчина (от нестерпимого ужаса последние алкогольные капли сразу и выветрились), попытался шагнуть… Он выдвинул правую ногу немного вперёд и преодолел расстояние, едва ли доходившее до четверти метра. Поставив стопу, обутую в резиновый сланец, на голую землю, застыл и снова прислушался: из соседнего строения продолжало навязчиво доноситься «чвак, псик, кхак» и не ощущалось никаких активных подвижек; зато из бывшего молокозавода, угрюмым остовом уныло торчавшим в ночи́, повеяло холодненьким дуновением, уже знакомым и до крайности жутким. Следом послышалось многоликое шевеление; неотвратимой волной оно накатывалось в сторону одинокого путешественника, запоздавшего путника. Насмерть испуганный, Генаха почувствовал, как штаны его становятся неприятными, мокрыми, липкими, а лихорадочная дрожь в мгновение прекратилась, предоставив похолодевшую кожу под мириады неисчислимых мурашек.

И тут он увидел! Нет, взбудораженному взору представилось не нечто, скажем, необъяснимое, по-дьявольски сверхъестественное; напротив, в представшем явлении не существовало ничего ни мистического, ни потустороннего, ни сколько-то фантастического. Что же то было? Со стороны заброшенного здания на него надвигалось несметное полчище неприятных, да попросту омерзительных, крыс, и шипевших, и пищавших, и злобно кричавших. Невиданное столпотворение случилось неожиданно, разом, всем скопом; многочисленное «войско», насчитывавшее не меньше двух тысяч безжалостных «воинов», остервенело мчалось в сторону бывалого проходимца. Но что же он сам? Солёный застыл в неестественной позе и крепко зажмурил непутёвые зенки, совсем ещё недавно сверх меры наглые, более чем уверенные, теперь же трусливо спрятанные; не вызывало сомнения, он приготовился умирать, смирился с жестокой, на редкость мучительной, участью и не отдавал происходившим событиям практического отчёта. А! Бесчисленные враги становились всё ближе и ближе! Причём на «боевую» помощь к ним мчались ещё и отвратительные собратья, находившиеся в полуразрушенном строении бывшей столовой.

Кровавая развязка наступила через каких-нибудь пару мгновений. Неблагонадёжный человечишка, бесполезный член общества, был резко сбит с ног и буквально окутался накатившей крысиной волной. В следующую секунду в него уже впивались мелкие, но острые зубки; они разрывали закоренелого пьяницу на мелкие кровавые части и превращали его в растерзанное багряное месиво.

Глава V. Новая знакомая

Дожидаясь утра, Лисина Юля неторопливо бродила по многочисленным неждановским улочкам; она присматривала себе временное пристанище, где можно ненадолго осесть и хоть как-нибудь прилично пристроиться. Шестнадцатилетняя разведчица обошла уж практически двадцать порядков, но ничего приемлемого пока ей так и не приглянулось. Если домишко представлялся нормальным, то обязательно оказывался жилым, а если какое жильё пустовало, то непременно оставляло желать наилучшего, ну, или попросту выглядело полуразвалившимся, к проживанию непригодным. Помимо всего перечисленного, озорная плутовка являлась девушкой чистоплотной и требовательной, сызмальства привыкшей к благоустроенному комфорту. Сначала её приучали следить за собой в детском доме (где она воспитывалась аж до тринадцатилетнего возраста!), а затем, когда она бесцеремонно сбежала, Юла и сама, обретя себе полную независимость, селилась либо в презентабельных съёмных квартирах, либо в престижных отелях (где лучше предпочиталось изображение Бенджамина Франклина, чем всякий другой документ, способный удостоверить личность въезжавшего постояльца). В поселке Нежданово юная ловкачка очутилась впервые; она совсем не представляла, как он устроен, но нечто определённо подсказывало, что ни элитных гостиниц, ни постоялых дворов, ни чего-то хоть сколько-нибудь похожего в желаемой перспективе найти не получится. Почему? Да потому что их попросту – нет! Смутные сомнения, не лишённые практичного смысла, могли бы устраниться с помощью всемирной сети; однако… отправляя на сложное задание, Оксана (дабы избежать досадного провала, скорого, глупого) лишила юную лазутчицу всяких средств связи, способных её скоропалительно выдать – сопоставить особую принадлежность к государственным секретным структурам. «Телефон, если что, добудешь себе сама, прямо на месте, – сказала она в момент расставания, когда «изымала» у полюбившейся воспитанницы новенький серебристый iPhone, который сама же ей чуть раньше и подарила, – уверена, с несложной задачей, – она доброжелательно тогда улыбнулась, – ты справишься "на отлично!"».

Итак, Лиса бесцельно блуждала около четырёх часов; на улице давно рассвело, время стремительно приближалось к семи. Не зная, чего она конкретно проделает и какие первостепенные шаги ей следует предпринять, шаловливая бестия забрела на одну из окраинных улочек; она располагалась с восточной части провинциального населённого пункта, на личную поверку случившегося вовсе не маленьким. Прогон оказался непродолжительным, включал в себя всего-навсего шестнадцать домов, не имел ни асфальтированного покрытия проезжей части, ни дополнительных тротуаров, а если чем и выделялся, то только двенадцатью жилыми строениями, четыре же считались заброшенными. Именно тут и подвернулась пригодная, приличная в общем, избёнка, способная приютить одинокую, немало уставшую, путницу. «"Хрен" с ним! – кого она подразумевала, плутоватая красавица распространяться не стала, но рассудила-то, в сущности, здраво: – Заберусь-ка я, пожалуй, в тот полусгнивший бомжатник, пару часиков пересплю – что-то я на диво очень устала? – соберусь с просветлёнными, наиболее перспективными, мыслями, а та-а-ам… – она блаженно зевнула, – на трезвую голову уж буду чего-то додумывать. «Лять», Оксана! – ругала она чрезмерно предусмотрительную наставницу. – Хоть бы денег немного оставила?! Так, нет же, иди, говорит, крутись, как делала раньше; тебе, мол, не привыкать, – Юла как раз подходила к бревенчатому строению, второму с дальнего края; она ухватилась рукой за покосившуюся калитку (непрочный и ветхий забор, какой ещё сумел сохраниться, вплотную крепился к фасаду) и, надсадно поскрипывая, потянула её на себя, – хорошо ещё у меня в потаённом загашнике, под стелькой правой кроссовки, остались спрятанными американские денежки; их я, по случаю, раздобыла ещё в последнюю вылазку, когда мы с Оксаной и Павлом, – вспоминая о погибшем воспитателе, печально вздохнула, – сражались с безжалостным, до крайности жестоким, ханом Джемугой».