Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 48)

– Да чё уж там, пока парная-то… так, для жалутка в качестве лекарства.

– Но, я и вижу, – мама говорит. – Если язык уж заплетается… Лекарство.

– Не сочиняй-ка… Заплетается. Наскажешь.

Вытер ладонью с губ отец пергу и говорит:

– Она всё видит… ну и баба.

А я сижу и думаю:

«Как хорошо-то».

В баню, решил, схожу вечером. Если и выстынет совсем, отец подбросит дров, пообещал. Пошёл к двери.

И мама:

– Опять куда-то?

– На рыбалку.

– После работы, отдохнул бы.

– Вот на реке и отдохну.

– Ну, неуёмный. Не будь там долго.

– Как получится.

– Не как получится, а постарайся…

– Постараюсь.

– С Богом.

В кладовке спиннинг взял, отправился на Кемь.

Спустился под крутой, высокий яр, обсыпанный хвоей сосновой, меньше зелёной, больше бурой. Сел на бревно, изрезанное письменами: «А» плюс «Б» – равняется любви, конечно. Сижу и млею. Здесь бы и жил, не уходил бы. Вода в реке – как изумруд. «Цветёт». Тину лохмотьями проносит. Будет мешать блесну проводить, думаю, за якорем тащиться станет.

Прыснули мальки на середине плёса, словно сок из сжатого лимона брызгами. Окунь, понятно, или щука их гоняет.

Собрал спиннинг, стал прокидывать. Сразу же, со второй проводки, и взяла. Леска крепкая, не заморачиваюсь, ходом вытащил на берег рыбину, до усталости её не изводил. Три или четыре килограмма, нормально.

Тут же, на этом плёсе, вытащил ещё одну, такого же размера. И как обрезало.

Камешником береговым поднялся выше. В курье Лешего, так её в народе называют, ещё двух выловил. После схватил какой-то «крокодил» и, несмотря на леску прочную и крепкий поводок, блесну «уловистую» оторвал – дзинькнула леска, как струна, и только. Другой блесны с собой не захватил. Домой подался.

Блесна была такая – «черноспинка». С нею в губе теперь походит хищница, а то и в пасти. Ладно, что не таймень с блесной уплыл, тому так навредить было бы жалко. Буду искать такую же. Там, в Ленинграде.

Щук, чтобы Буска их не растерзал, в сени занёс, спиннинг поставил в кладовку. В дом захожу.

Отец в горенке, телевизор смотрит. «Международную панораму». С чем-то, слышно, соглашается, а с чем-то – нет, категорически.

– Утешился? – спрашивает мама.

– Не совсем, – говорю.

– Так на реке, наверное, и жил бы?

– Жил бы, – говорю.

– Дак оставайся.

– Не могу.

– А чё так?

– Дела великие ждут в Ленинграде.

– Ну, раз великие, тогда – конечно… Друг твой к тебе заходил, – говорит мама.

– Какой? – спрашиваю. – Андрюха Есаулов? Или Рыжий?

– Да нет, не эти. Витя Гаузер.

– Он что, приехал?

– Был-то раз здесь, приехал, значит… Ждёт тебя дома, баню топит.

– Вот и отлично… Там щуки, в сенях. Выпотрошишь?

– Хорошо.

– Можно поджарить.

– Разберёмся. А ты-то будешь есть?

– Да я же к Маузеру, в баню.

– И до утра?

– Да ну, ты что? Дверь, – говорю, – закрой, чтобы не ждать меня, на всякий случай, а окно моё оставь открытым.

Улыбается:

– Так, значит, парень, до утра.

– Ой, мама, мама, как получится.

– Когда, Олег, ты повзрослеешь?

– Старик уже. Куда взрослее?

– Ну, остарел, как мы с отцом… А как получится, я знаю. Красивыми-то мы, может, и не были, а молодыми быть пришлось.

– Вы и сейчас ещё ничё.

– Дак и понятно.

– И красивее нет вас.

– Кто бы спорил.

– Ну, я пошёл.

– В таких штанах?

– А чё штаны?.. Штаны нормальные.

– Сынок, хоть нас бы не позорил.

– Скоро стемнеет, кто увидит?

– Как не стемнело бы, а разглядят. И в клуб, наверное, пойдёте…

– Мне, мама, не во что переодеться. Я ничего с собой не брал.

– Нашли бы чё-нибудь уж. Кольчины… в шкафу какие-то висят.