Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 50)

– Боится пара, как и ты. Чуть лишь подкинь, и Митькой звали…

– Я не боюсь, а не лю-блю. Я задыхаюсь…

– Рука стакан держать устала…

– Но не трясётся.

– Не трясётся… И Рыжий задыхается, не любит. – Маузер выпил, хрустнул огурцом и продолжает: – Два сапога пара, не зря же жили по соседству… Как пуля, вылетел из бани… Только воды плеснул на камни, оглянулся… Олега нет. Олег, ты где?

Я тоже выпил. Говорю:

– Не мазохист.

– А я?

– А ты… Если так паришься, до умопомрачения… не знаю. Тогда ты садомазохист.

– До просветления…

– Ага. Уши особенно… на фоне солнца… просветлели.

– Уши как уши…

– Да, я вижу.

– Ну, как огурчики? – опять спрашивает Маузер.

– Перца бухнул, – говорю, – не пожалел. Ядрёные.

– Не ядрёные, а ядерные. По мне, так мало. Дать рецепт?

– Пока не надо.

– Потом просить станешь, умолять, не дам. Из принципа.

– У тебя буду пробовать. Из принципа.

Выпили. Закусили. Кровяной колбасой. И ливерной. В китайском тазике икра чёрная – и ею.

– С такой закуской, – говорю, – всё выпитое обнулится… Стерляжья или осетровая? – спрашиваю.

– Стерляжья, – отвечает.

– С низовки? – интересуюсь.

– Наша, тутошняя, с Усть-Кеми… Разве не кайф, – говорит Маузер, – прогреться тщательно и веничком берёзовым себя отшлёпать?

– Ага – отшлёпать. Отхлестать.

– Ну, отхлестать. Одно и то же… Или пихтовым…

– Еловым лучше.

– Шутишь?

– Нет. А ещё лучше – из колючей проволоки.

– Да уж… Но не сидеть же на полке́, не мёрзнуть. Зачем ты в баню-то припёрся?

– Ты ж пригласил.

– Ну, я.

– Помыться.

– И успел?

– Пока ты пару не подбросил. И до того уже свариться можно было или зажариться, так натопил.

– Да как обычно. Согрелись только… В чём-чём, а в этом нам с тобой, Олег, не столковаться.

– И с Рыжим тоже.

– Да, и с ним… Давай, – говорит Маузер, – за Рыжего.

– Давай, – говорю.

За друга детства чокнулись и выпили.

– Пусть ему будет.

– Пусть.

Сидим закусываем.

– Давно его видел? – спрашиваю.

– Давненько, – отвечает.

– И я давно с ним не встречался, – говорю. – Никак не сложится… Я бы и рад, когда бываю здесь, но он всё занят.

– Занято́й… Друг наш ответственный служака, семьянин заботливый, типичный подкаблучник. На службе зверь, а дома паинька, – говорит Маузер. Как Кот Чеширский улыбается: улыбку можно разглядеть, а самого его – непросто. Я лицом к солнцу, Маузер – спиной. Солнце пока, гляжу и щурюсь на него, над самой занавеской, за ней, вдали – над ельником замедлилось, но скоро скроется, начнёт смеркаться быстро – август. И эта муха…

И этот свет-то…

Как у Фолкнера. Чем он на самом деле отличается, к примеру, от июльского, сказать мне трудно, слов не хватит. Так же прохладно в это время, как и в Миссисипи, и, может, так же уже пахнет осенью. Допустим. «Словно доносится из глубины времён» – так он у Фолкнера сверкает. Там, в Миссисипи. Или в его Йокнапатофе. Ну а у нас: он и в июле так же может «доноситься», и в октябре. И в каждом месяце в Сибири.

И всё равно ловко придумал он, американец: «Свет в августе». Модерн.

Ну а у нас тут с Маузером:

Предвечерие.

Обычно.

Сидим пируем. В не по-летнему уже долгую ночь провожаем солнце и надеемся, что завтра утром, соревнуясь с Данилой Коланжем, добрым человеком и поэтом, из-за Камня оно вовремя покажется, пусть проиграв поэту несколько минут. Закат багряный – им любуемся. Наш свет не менее чудесный, удивительный и августовский, чем в том же штате Миссисипи. Сейчас и вовсе. За окном. Ялань – вокруг неё всё в мире вертится. Конечно.

– Ну, что типичный, я не знаю. Но то, что так оно случится, предположить, – говорю, – можно было. Ещё ж и Таньку надо знать.

– Ну да, при ней не забалуешь… Танька в семье начальник, он – в тюрьме.

– Пока по кадрам.

– Но всё равно начальник, пусть по кадрам. Майор по званию, по должности полковник. Он сам мне это говорил.

– Не за горами подполковник… А ты?

– Что я?

– Насчёт женитьбы…

– Пока свободный.

– И на примете нет?

– Да есть… но как-то так…

– Ну, как и я, как у меня… Фолкнера, – спрашиваю, – читал?