Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 46)
– Проведай.
Привет с ним не передаю – не передаст Данила. По дороге «потеряет». Знаю.
Отец Данилы – Артур Альбертович Коланж, учитель истории и наш бывший классный руководитель. Мы всем классом с ним дружили. И теперь, когда возможность появляется, в доме у него собираемся.
Ушёл Данила. Дверь сенная и ворота скоро за ним хлопнули.
Смотрю в окно на Данилу: марширует, обутый по «уставу», вдоль палисадника, чуть отошёл и честь кому-то отдаёт, приложив к козырьку солдатской фуражки левую руку. Столбу. Тут больше некому и нечему. Хотя кто знает? Может, кто рядом с ним летит, с Данилой, ему сопутствует? Ну, мало ли.
«Сопоставимы».
Сел за стол. Ем: молоко парное, с мёдом «кипрейным», с хлебом «оржаным». По еде такой соскучился. Насыщает. Как пчелиную детку – пчелиное молочко.
Мама входит.
– Телёнка, – говорит, – поила. Травы дала ему – не ест, куражится. Температуры вроде нет, нос не сухой. Ну, хоть попил.
– Устав ему, – говорю, – запрещает.
– Наверное, – говорит мама.
– А где папка? – спрашиваю.
– На покосе. Пошёл остожье городить.
– А на какой покос?
– В Култык. Там мы сметали нынче два зарода.
– Пошёл… с такой рукой-то?
– Скажи ему, он разве подчинится?
– А про меня он что сказал?
– Если бы партия вот приказала, дак и послушался бы… Нет, о тебе не поминал. Ну, ты сходи уж, помоги.
– Схожу, конечно.
– Надо загородить. Куда тянуть уж?.. Гнуса нет, коровы в лес попрутся, зароды станут подъедать, больше истопчут, чем съедят… В печи твоя любимая томлёная картошка. Поел бы.
– Сыт, – говорю. – Потом.
– Потом, потом, – говорит. – Когда потом? Когда остынет.
– Разогреем.
– Она такой уже не будет вкусной.
– Так я промнусь, и вкусно будет.
– Ну, проминайся, несговорчивый. С собой тебе уже не стану собирать, когда вернётесь – пообедаете. Часов в двенадцать суп варить поставлю… И тот, старче, отправился, куском перекусил… ну и кого там? Всухомятку.
Куртку надел, подался на покос. Нет комаров – пора их отошла, – без сетки. А от мошки и сетка не спасёт. Мошки и мокреца, наверное, не будет – ясно, погодисто. Если и будет – потерплю. Мама сказала бы: не барин.
Кое-как отбившись от воинственного петуха, передо мной возникшего как чёрт из табакерки – мирно до этого в сухой земле копался под навесом, ни на чью жизнь не посягал, а на меня, будто на курицу с чужого двора, вдруг возбудился, – из ограды выскочил я шустро за ворота, тут же громко хлопнувшие за моей спиной, пусть не в морозном, но достаточно прохладном воздухе, сразу направо, вниз спустился, как говорят в Ялани – под угор. Или разложек. И, несмотря на злого петуха, атаковавшего меня внезапно, в очень хорошем пребываю настроении, приподнятом. Но от реальности не отрываюсь, а растворяюсь в ней доверчиво. Ещё бы.
Иду. Могу с закрытыми глазами – каждая пядь знакома здесь моим стопам, – да наглядеться на всё хочется, глаза по родным местам стосковались, за мелочь каждую цепляются, как за желанную, не по средствам тебе, игрушку дорогую на витрине – можешь смотреть, но вот с собой не заберёшь. Ну и гляжу, словно навек запечатляю, чтобы потом по памяти разглядывать картинки эти. Там, в Ленинграде. Уже испытано, работает. Спасает.
От уныния.
В юности, с восьмого по десятый класс, «ночь напролёт где-то прошлявшись» и не выспавшись, шёл рано утром на покос и на ходу неспешном досыпал, пока, споткнувшись, где-нибудь не падал. После уж силой воли векам не давал слипаться и полусонно убеждал себя при этом, что как только вернусь к вечеру домой с покоса, так тут же рухну, как убитый, спать, и даже ужинать не стану. С покоса бодрым шагом возвращался, чуть не бегом – в кино опаздывал или на танцы, где мне играть и петь в ансамбле нашем приходилось, – полный немереной энергии, которой мне хватало до рассвета. Замкнутый круг. И так всё лето.
Да, было дело, не секрет.
По улице Турпановской – «двухуровневой»: один ряд изб пристроился в низине, где и дорога пролегает «конная, велосипедная и мотоциклетная», другой теснится на бугре, рулетом вытянутом, валом ли военным, можно и там идти вдоль самых палисадников, дороги нет, но есть тропинка, и тесовые четырёхскатные да желобниковые одно– или двускатные крыши изб нижнего ряда находятся на высоте подпольев верхнего, – широкой, но не длинной и когда-то уютной, многолюдной, многодетной, теперь вгоняющей в тоску заколоченными фанерой или досками – как будто «все ушли на фронт», – а то и «пустыми», без рам и стёкол, окнами, за околицу вышел, мало кого встретив, с кем поздоровался и словом перебросился. Все как один: «Чё, парень, мать с отцом приехал попроведать?» Ну, мол, конечно. «Надолго ли?» Да, дескать, нет. «Вот, молодец, родителей не забываешь». Обыденно. И постоянно. В этом, как мне сейчас почувствовалось, вечность просквозила. Сквозит где хочет. Как ей угодно, так себя и обозначит, не запретишь. Ну, это к слову.
Односельчане – или в лесу они, на разных промыслах: травы «цалебные», лечебные, орехи кедровые, ягоды, грибы, рыбалка, мох на болоте ли дерут, кто в осень строить что собрался, хлев или баню, окна ли на зиму им утеплить. Или сенокосом ещё заняты, сено поставить вовремя дожди им затяжные помешали, ещё в валках накошенное сгнило, и не успели подобрать, надо теперь искать угодья, где можно заново скосить, не так-то просто, «разве что некось где, дурнину». Не катастрофа, но хлопот не оберёшься. И мы до октября, до снега «бились по кулижкам, чтобы хоть на копёшку где набрать». Случалось так, как лето-то ненастное.
В длинный, пологий «тягун» поднимаюсь. Не тороплюсь, и всё равно дыхание спирает. Не от усталости. Не от нехватки воздуха. А от его избытка. От красоты. От радости. Ну и – восторга.
На самый верх взошёл. Остановился. И поступаю так всегда. Тут «смотровая» – для меня – площадка. Как ни спешил бы я, какая бы погода ни была, не изменяю своему обычаю. Ну и сейчас вот.
Стадо коров пасётся на поляне, разномастных, вдоль её кромки, на границе с ельником. Не только взрослые, с телятами. В поход нацелились – к нашим зародам, чтобы рогами потрепать их: «есть не надо, им и травы хватает, напакостить бы только» – известно: «така уж вредная скотинка», хоть и «кормилица». Не к нашим лишь, но и к другим зародам и стогам, какие попадутся на пути, им тут раздолье. Свободные, без пастыря, сами себе «хозяева́», куда «переть, башку задрав», им не заказано. Чуть подкрепятся, и – вперёд! И задержи их. Один медведь в тайге им сторож – того боятся. Ну, понятно.
Вспомнил, хоть и гора эта не Балахнинская, а Култыцкая. Балахнинская выше и круче. И Балахнинскую отсюда видно. За Куртюмкой. Эта – на север, та – на запад от Ялани, откуда пришли сюда почти четыре сотни лет тому назад остяцкими тропами первопроходцы-казаки. Там тоже улица была когда-то, осталось только две избы – пустуют. Пал подкрадётся из тайги, или траву сухую рядом подожжёт кто – сгорят и эти. Или испилит кто-то на дрова, пока совсем не истлели. А в них когда-то люди жили и в остальных, которых нет уж и в помине, а их там дюжина стояла, то и больше. Со мной учился в одном классе друг детства Вовка Балахнин, с Балахниной он. Сейчас в Исленьске, шоферит. Кстати, давно его не видел.
А вспомнил вот что:
Стихотворение. Данилы. Я бы не смог такое сочинить, не получилось бы, уверен. Но больше нравится мне у него другое.
Или такое:
Почти что хокку – на яланский лад. Всё тут у нас – на яланский.
Стою любуюсь. Ялань в белёсой дымке. Топятся печи в селе спозаранок. Кому шаньги с творогом или картошкой, оладьи или «свой» хлеб испечь, не «магазинный», кому воду нагреть понадобилось «для управы», кому завтрак приготовить, а старикам, так и согреться, «не греет кровь» их. Над Яланью Камень возвышается – тот и вовсе в сизом мареве – как от дыма, так и от воспарений. Между Камнем и Яланью – Кемь живописная течёт, она отсюда не видна – сосновый бор её скрывает. Но воскурившийся над ней туман обозначил чётко все её излучины, изгибы – выдал. Хоть и оторвался он, легковесный, от не отпускавшей его всю ночь кемской воды, но так пока и не рассеялся: в тени крутых, высоких сопок – его ещё и солнцем не хватило. Час-полтора, и уж никто о нём не вспомнит – в облако превратится, улетит. Ну и счастливого пути. Если погода не изменится, вернётся к ночи. Вроде меня, обжился тут, возле Ялани, по руслам рек, ручьёв и по мочажинам. Ну и саму Ялань не избегает: даже домов не разглядишь – порою так её окутает.
И как подсунул кто:
«Ёжик в тумане» на память явился. Мультфильм.
Лето у нас – так это только на листках календаря, а климатически – как только пророк Илья «написает в воду», второго августа, который без дождя, а то и грозы проходит редко, сразу и осень наступает. Короткое оно у нас, лето, – июль. Обычно жаркий, медоносный. За редким исключением: иной раз и июнь оно захватит, лето, а то продлится аж до сентября – «народ балдеет: счастье выпало такое». Год году рознь, как скажут старики. И это мы уже отметили, мы – молодые. Имеем опыт, переняли.