Василиса Трошина – Тихая гавань (страница 2)

Все оставшиеся уроки я думал о ней и о том, как я умудрился влюбиться. Когда-то мне нравилось несколько девчонок из школы, среди них была моя бывшая одноклассница. Но, во-первых, это быстро проходило, а во-вторых, влюбиться впервые по-настоящему в учительницу – это не чересчур? Не слишком дико? Но, сколько ни рассуждай, факт остаётся фактом. И приходится иметь дело с последствиями.

Следующие полмесяца я провёл, не понимая, что со мной происходит: я терял контроль над своими чувствами и с каждым днём влюблялся всё сильнее. С каждым днём она будто становилась всё красивее, а я всё больше поддавался. Знаю, всё это совсем не ново, но я ощущал себя Аркадием Долгоруким перед Катериной Николаевной Ахмаковой, не иначе.

Она хорошо относилась ко мне, может быть, немного лучше, чем к другим ученикам, но любимчиков у неё не было. Слишком близко к себе она не подпускала никого. Но я довольствовался тем, что имел: без сантиментов, возможностью видеть её почти каждый день и разговаривать с ней, слышать своё имя, произносимое её устами, и улыбаться при её похвале. Этого было достаточно, чтобы питать мои мечты и сны. Она не шла у меня из головы, и в какой-то момент это стало казаться сущим адом, но я привык и к этому, как привыкают ко всему на свете.

Глава 3.

Близился конец декабря. Все магазины уже были заполнены новогодними товарами, всюду яркие гирлянды, а люди тоннами скупали всякую мишуру и конфеты в праздничных коробках. Становилось морознее, снег валил хлопьями, росли белые сугробы, и по утрам в школу становилось труднее пробираться по хрустящему искрящемуся ковру, замерзая и по колено увязая в снегу.

В один из таких дней, заполненных предновогодней суетой и – в моём случае – постоянными мыслями об Эстер Филипповне, я остался после уроков, чтобы обсудить с ней домашнюю работу и задать несколько вопросов по сочинению, которое мы писали несколько дней назад (читай: взглянуть на неё ещё разок, самый-самый последний). Мы поговорили, и она похвалила моё сочинение. (Ухнуло сердце с огромной высоты.) Сказала, мысли интересные. (Оглушительный стук. Это моё сердце… А вдруг она слышит?) Сказала, слог хороший и мне надо в филологический, мол, обязательно поступлю. Она смотрела на меня своими прожигающими насквозь карими глазами и улыбалась. Она говорила что-то, ободряюще касаясь моего плеча. По всему телу разливался испепеляющий жар от её прикосновения. Я краем уха слушал её, но все мысли были заняты только ей. Боже, эти бездонные глаза! Внезапно всё оборвалось. Она замолчала и отвела взгляд. Паника: о чëм она говорила?! Мне пора уходить?

– Э-э-э, да, спасибо вам большое, – она снова подняла глаза на меня, – Спасибо! Я пойду…

– Давай, всё будет хорошо! Ты молодец. – Фух, я сделал всё правильно.

– До свидания! – Я развернулся, собираясь уходить, но против воли не мог отвернуться от неё.

– До свидания! – Значит, конец сна. Пора просыпаться.

Она повернулась к своему компьютеру. Я попятился к двери, продолжая смотреть на неё, схватил ручку двери, с болью отвёл взгляд и вышел.

Недели через две праздничная суета улеглась, пора было возвращаться в рутинные будни. Морозы немного ослабли, но всё ещё было довольно холодно и снежно. Как-то я задержался после уроков, и Эстер Филипповна спросила, что я делал на зимних каникулах. Я ответил, что в основном только читал. Это была правда: все каникулы я просидел дома с книгой, прячась от назойливых родственников и мороза. С сестрой я ни словом не обмолвился об этой любви. Молчал, хотя это становилось всё труднее по мере того, как чувство росло и крепчало. Эстер Филипповна, улыбнувшись, ответила, что тоже любит посидеть с книгой в тишине. Что ж, у нас есть что-то общее. И да, после этого разговора я понял, что нашёл в ней отражение себя, дополненное теми чертами, которые я особенно ценю и уважаю в людях. Странная штука любовь: она приходит так внезапно, тогда, когда совсем не ждёшь, а ты ещё начинаешь задумываться о причинах… Причины любви – как нелепо звучит!

Иногда мне кажется, что Эстер – только фантом, плод моего воспалëнного воображения. Где гарантия, что она не исчезнет, не испарится в следующий миг? Не останется лишь в моей памяти, как сладко-мучительное воспоминание о первой любви?

Глава 4.

Четырнадцатое февраля. День Святого Валентина. День всех влюблённых. День, который я всегда ненавидел. Везде воркующие парочки, поцелуйчики, сердечки и валентинки, всё розовое и пушистое. Девчонки визжат, получив очередную анонимную (или нет) валентинку. Но то четырнадцатое февраля стало для меня по-настоящему особенным. Мы поехали в театр. С классом и с Эстер Филипповной. На литературе она сказала что-то вроде: «Все влюблённые остаются дома и празднуют, а мы, как интеллигентные люди, едем в театр.» Сколько мыслей пронеслось у меня в голове тогда! Всë-таки есть нечто пробирающее до дрожи в мысли о том, что она говорит это в шутку, не задумываясь, и я вот сижу перед ней и как дурак пялюсь на неё влюблёнными глазами, а ей нет дела до меня. Конечно, иначе быть не могло, но вся эта ситуация до ужаса романтична.

Часа четыре спустя мы с Димой шли, закутанные в свитеры, пуховики, шапки и шарфы, ëжась от холода, с покрасневшими носами, но счастливые до чёртиков выбраться из скучного села в город, да ещё не абы куда – в театр! – в двадцатиградусный русский мороз, увязая в сугробах, по нечищеной дороге, ведущей к железнодорожной станции. И сейчас, много лет спустя, когда я иду по этой дороге, то невольно вспоминаю тот день, и меня наполняет грустно-приятная тоска, как будто нахлынули воспоминания о чём-то тëплом, прекрасном, уютном, но давно ушедшем, о том, что невозможно вернуть и что никогда больше не повторится…

Два часа мы тряслись, отогреваясь, смеясь, глазея на заснеженные вечерние пейзажи за окном в электричке, рядом с Эстер Филипповной, одетой в великолепную меховую шубу, красивой как никогда и такой бесконечно далёкой. Потом мы шли по освещённой тысячами огней вечерней Москве, а с неба сыпал и сыпал снег. В театре – наконец-то тепло! – мы сдали всю нашу тяжёлую зимнюю одежду в гардероб. Весь класс нарядный, особенно девчонки – в вечерних платьях, с аккуратными причёсками и макияжами. Но в моих глазах затмила всех она – Эстер: в полностью чёрном, почти деловом костюме с широкими брюками, на каблуках, с сияющими глазами и тёмной помадой на губах она была совершенно неотразима, будто серовская княгиня Орлова.

Места у нас в бельэтаже, у неё – в партере. Мы расселись по местам и стали осматриваться. Огромный сверкающий зал, всюду позолота и алые, как кровь, ткани и бархат, хрустальная люстра под высоким, с лепниной, потолком цвета слоновой кости. Мы рассматривали каждую деталь этого сказочного зала, но вот уже гаснет свет и открывается занавес. Как во сне, с прикованными к сцене глазами мы погрузились в спектакль. Время пролетело незаметно, и мы не успели опомниться, как всё закончилось и сотни людей бурно зааплодировали. Мы начали потихоньку выходить из зала, я еле-еле шёл, с трудом передвигая ватные ноги, а перед глазами у меня всё ещё стояла разворачивавшаяся на сцене драма. По лицам одноклассников я понял, что они тоже под впечатлением. Я начал понемногу возвращаться в реальность и, оглянувшись, увидел Диму. Выражение его лица напоминало моё: он, как и я, любил театр и очень редко в нём бывал, поэтому этот день, как он мне потом сказал, тоже стал для него настоящим праздником. В фойе мы все собрались, и я увидел Эстер. Она улыбалась и, подойдя к нам, спросила, как нам спектакль. Самые активные и инициативные в классе – неизменно щеголяющая на высоченных каблуках и в шмотках по последней моде блондинка Катя и рядом с ней Никита, «самый крутой пацан в классе» – быстро обменялись впечатлениями, а мы с Димой молча стояли в стороне и смотрели на них. Мы с недоверием относились к этим «крутым ребятам», чувствуя себя не в своей тарелке рядом с ними. Я снова ощутил, что не в силах отвести взгляд от Эстер, так она была прекрасна – с горящими глазами, обезоруживающей улыбкой и вся такая сдержанно-роскошная, холодная и недоступная.

Мы все вместе вышли из театра и, прихватив в ближайшей кофейне по стаканчику горячего чая или кофе, отправились на станцию. Было уже одиннадцать вечера, но Москва жила, дышала, светилась, а с неба всё ещё валил снег. Мы опять стали ëжиться от холода, но, отхлебнув горячего ягодного чая, я мигом согрелся, ощущая не столько жар напитка, сколько тепло присутствия Эстер.

Тот день я запомнил навсегда, и, пожалуй, он – одно из лучших воспоминаний тех дней. Отчасти, конечно, потому, что лучшего способа провести четырнадцатое февраля и придумать нельзя.

Часть 2. Отчуждённая.

Глава 1.

Шестилетняя девочка с копной тёмных, как горький шоколад, густых волос, доходивших ей до талии, с огромными, бездонными и такими же тёмными глазами проснулась. В окно проскальзывали лучи тусклого январского солнца 1946 года, слабо освещая небольшую чистую комнатку, в которой, кроме неё, жила ещё одна шестилетняя девочка, Инта. Сейчас она мирно посапывала справа, тоже в удобной постели. Лёжа под мягким одеялом, девочка, повернув голову, взглянула на маленькие часы на прикроватном столике. Двадцать минут восьмого – ещё совсем рано. Но девочка, несмотря на то что была так юна, любила просыпаться рано. Она любила открыть утром глаза, когда вокруг так тихо и все спят, кроме, может быть, некоторых воспитательниц и учительниц, но они не заходят на спальный этаж детей до девяти утра. Девочка часто просыпалась рано и подолгу лежала, иногда садилась на кровати и смотрела в окно, за которым видела участок, принадлежащий «дому», много деревьев и лужайки на нём. Сейчас всё было занесено снегом и казалось девочке картинкой из волшебной сказки, особенно в лучах зимнего солнца. Далеко вдали пейзаж было совершенно плоским: в городке не было домов выше трёх этажей. Немногочисленное население жило преимущественно в аккуратных деревенских домах, похожих на «дом», но не таких высоких, просторных и красиво оформленных. Она уже давно выучила почти наизусть расположение каждого кустика и каждого камушка на участке у «дома», поэтому обычно просто лежала с открытыми глазами и думала. Она думала о своих родителях, которых никогда не видела. Лаума Янсоне, одна из воспитательниц, которая была особенно близка с девочкой, не рассказала ей почти ничего о них: она узнает о них больше, когда достаточно подрастёт. Сейчас она знала только, что её мать латвийка, а отец русский, но они были не в состоянии позаботиться о ребёнке и отдали её в детский дом. Девочка верила, что её родители – хорошие люди, просто тяжёлая жизнь вынудила их… бросить её. Может, они не хотели отдавать её сюда! За такими размышлениями девочка проводила несколько часов с рассветом, лёжа в тёплой кровати.