Василиса Трошина – Тихая гавань (страница 1)

Василиса Трошина

Тихая гавань

Часть 1. Метаморфоза.

Глава 1.

Меня зовут Евгений. В подростковые годы, которые пришлись на «золотые» 70-е, я ничем не отличался от своих сверстников, даже наоборот – всегда был тихоней. От девчонок старался держаться подальше, никогда не тусовался: меня почему-то воротило от матерящихся, пьянствующих, гогочущих подростков. Их жизнь казалась мне пустой, бессмысленной, хотя вряд ли можно было бы сказать обратное обо мне самом. Я жил обычно, даже, пожалуй, слишком обычно. Почти всё время сидел дома и в основном читал книги. Любил научную фантастику и классику, особенно Достоевского. Мать у меня была строгая, хотя со стороны наши отношения выглядели вполне сносно. Она редко меня ругала, но всë-таки держала нас с сестрой в ежовых рукавицах: до восемнадцати лет моей сестре Лиле она запрещала гулять позже десяти вечера, контролировала её, знала всех её друзей и не разрешала иметь какие-либо отношения с мальчиками. Как мне кажется, несладкая у неё была жизнь, особо не разгуляешься. Со мной мать тоже была строга, хотя, думаю, не так, как с Лилей. Отец с матерью развелись, когда мне было девять, Лиле – двенадцать. Всё произошло по-тихому, мы даже не заметили, как они охладели друг к другу. Мама часто уезжала куда-то, отец вообще редко появлялся дома. Позже мы узнали, что она уезжала в суд по делу о разводе. У нас с сестрой было счастливое детство, однако в последние годы перед окончательным разрывом отец вёл себя как-то иначе, он изменился, всё меньше шутил с мамой и стал раздражительнее. Я правда благодарен родителям за безоблачное детство в полноценной семье, и если разлад между ними в то время уже происходил, то они всячески скрывали его от нас, и за это, конечно, тоже спасибо. В общем, отец как-то просто испарился, и нам, в целом, неплохо жилось без него. С ним атмосфера в доме была напряжённой, мы боялись вякнуть что-то не то, а с его уходом вздохнули свободнее, хотя денег у нас стало меньше и жили мы фактически на отцовские алименты и мамину скудную зарплату: высоких расценок у нас в селе нет и не было. Но даже несмотря на то что мы едва сводили концы с концами, одевались мы хорошо, даже, я бы сказал, стильно. Мама одевалась небогато, но со вкусом, иногда позволяла себе купить итальянские туфли или французские духи, которые тогда, в 70-е, было трудно достать, как и другие импортные товары, а нас водила в ресторан по праздникам. Для меня она тоже покупала хорошую одежду, и я одевался неброско, но придраться было не к чему: классические брюки, несколько рубашек на все случаи жизни, вязаные жилеты, свитеры и ботинки или туфли. У меня было плохое зрение, близорукость, и я носил очки. Тоже хорошего качества, с толстыми стёклами. Вообще, внешность у меня была самая что ни на есть заурядная: мягкие черты лица, квадратный подбородок, широкий нос, не тонкие, но и не пухлые губы, лоб высоковат, густые брови, волосы тёмно-каштановые, прямые. Рост выше среднего, телосложение крупное, лишнего веса – ни грамма. Я был довольно стройным, хотя спортом профессионально не занимался, только время от времени ходил в школьный спортзал. В общем – не писаный красавец, но и уродом не назовёшь. За внешность – твёрдая четвёрка. Но была у меня одна особенность, которой я всю жизнь стеснялся, потому что она сильно выделяла меня среди всех, и которую я смог полюбить только во взрослом, осознанном возрасте. Мои глаза были фиолетовыми. Я всегда считал это мутацией, даже не задумываясь о том, насколько это на самом деле красиво. Ни у кого в роду, включая мою мать, отца и сестру, не было таких глаз. Они все были обычными. Нормальными. Откуда взялась у меня эта «мутация», никто не мог мне толком объяснить. Даже врачи пожимали плечами и не говорили ничего вразумительного. Так что мне оставалось только свыкнуться с косыми взглядами и принять это.

Учился я на отлично, хотя и не знал все предметы на пять, но учителя меня «подтягивали», видя, как мне нужны хорошие оценки. С одноклассниками ладил, но в их компанию не вписывался и не стремился вписаться. Я был, что называется, заядлым «гуманитарием» – любил литературу и языки, ненавидел физику и математику. Учителя были вполне сносными, но ни к кому из них у меня не лежала душа. После девятого класса, сдав экзамены, я решил остаться в этой школе, отчасти оттого, что не был готов покидать её и это село ради переезда в большой город, отчасти оттого, что был у меня один близкий друг-одноклассник Дима. Мы учились вместе с первого класса и доверяли друг другу, любили поговорить по душам. Он был старше меня на два месяца, выше на полголовы, худой, с короткими чёрными, всегда как будто немного отросшими волосами и тоже в очках. Ничего особенного, но он был мне очень дорог за его умение поддержать в трудный момент и дать совет в противоречивой ситуации. Думаю, он меня тоже по-настоящему ценил. Он нередко рассказывал мне первому о личных проблемах, и мы вместе обсуждали самое сокровенное. Он один не обращался со мной как с диковинкой, напротив – ему очень нравился цвет моих глаз.

Сестру свою я чуть ли не боготворил. Почему, сам не знаю. Лиля была чуть выше меня, волосы точно такого же, как у меня, цвета, слегка кудрявые, до плеч. Очень стройная, складная, с миловидным личиком и сияющими светло-серыми огромными, как два Байкала, глазами. Они были самыми выразительными на её лице. Она одевалась похоже на маму, но всë-таки по-своему. У неё было чувство стиля. Она носила яркие блузки и жакеты, стильные юбочки и брюки клёш, вязаные кофточки и цветные колготки, остроносые туфли или ботинки, маленькие сумочки и бижутерию. Странно, но что бы она ни надела, это всегда смотрелось на ней гармонично, и она удивительно умела сочетать несочетаемое так, что получалось красиво и необычно. От неё всегда струился шлейф чего-то сладко-цветочного, и этот аромат заставлял прохожих на улице оборачиваться.

Лиля никогда не кричала на меня, наоборот – у нас были тёплые, близкие отношения. Мы рассказывали друг другу то, о чëм не могли рассказать больше никому. И даже по мере того как мы взрослели, мне исполнилось шестнадцать, а Лиле – девятнадцать, мы не отдалились друг от друга и всё так же проводили время вместе.

В колледж, как я уже говорил, я не пошёл, а остался в этой школе. В 1974 году три десятых класса были сформированы из пяти девятых, и в классе, в который я попал, были ученики как из моего бывшего девятого, так и из параллели. Всего было у нас человек двадцать пять, не больше. С самого первого дня, как мы стали одним классом, мы начали знакомиться, общаться, но близко я ни с кем не сходился, за исключением, конечно, Димы. Задир не было, выскочек тоже, в целом, класс нормальный. Сразу появилось несколько парочек, ходивших по школьным коридорам за ручку и влюблённо перешëптывавшихся на переменах. Меня почему-то всегда воротило от них, я буквально ненавидел эти «сладкие парочки». Окей, вы можете обниматься и целоваться, но не на глазах у половины школы, ладно? Я сам никогда не встречался с девчонками, может, потому что не было таких, кто зацепил бы меня, а может, просто не до этого было. Да я и не стремился понравиться кому-то.

В десятом классе у нас прибавилось предметов, появились новые учителя. И вот тогда-то я впервые увидел её. С этого года она вела у нас литературу. Отзывы учеников о ней были самые разные: кто-то говорил, что она очень строгая, «ваще жесть», кто-то говорил, что она очень даже добрая и «не валит», так что мы даже не знали, чего ожидать. С первой минуты, как я её увидел, она мне сразу понравилась. Первое, на что я обратил внимание – её безыскусственное обаяние. Это была женщина лет тридцати трёх, примерно одного со мной роста, стройная, но не худощавая. Мне она показалась очень красивой: не модель с обложки глянца, а что-то тяжёлое, прямо животная сила. Это не манящая нежность – это «Неизвестная» Крамского, вызов, тайное желание. Светлая кожа, лицо с привлекательными в своей неправильности чертами, слегка заострённый нос и небольшой, но властный рот. Наверное, немного дико говорить так о школьном учителе, но я сразу увидел в ней в первую очередь женщину, а не учителя. При взгляде на неё складывалось впечатление, что будь она сказочным существом, то это была бы непременно владычица тёмного царства в своём готическом замке, густо заросшем колючим кустарником, беспощадная и хладнокровная – такой энергетикой веяло от её насмешливых страстных губ, прямых тёмных, почти чёрных волос чуть ниже плеч и пронзительных подведённых глаз цвета горького шоколада, почти спрятанных за спадающими на лицо непослушными прядками и будто излучающих злодейский свет, тонких длинных пальцев, которые, казалось, вот-вот превратятся в хищные когти, готовые вонзиться в твоё сердце вместе с проникающим в самую душу взглядом, и было в ней что-то неземное, не от мира сего, что-то потустороннее, но в то же время странно манящее и томно влекущее в своей загадочности и таинственности. Звали её Эстер Филипповна, и это необычное имя ей удивительно шло.

Глава 2.

У меня есть привычка засматриваться на людей. Я, витая в собственных мыслях и совершенно не думая о том, что вижу, смотрю в одну точку, и зачастую эта точка – человек передо мной. В двух шагах от меня или на расстоянии пяти метров – неважно. Просто человек, маячащий на горизонте. В общественных местах приходится, конечно, одëргивать себя – хватит пялиться, мол, мало ли что люди подумают. Ну и эта привычка в один прекрасный день сыграла со мной злую шутку. Это произошло через три месяца после того, как я впервые увидел Эстер Филипповну. Она, несмотря на то что от неё так и исходил крещенский холод и я всегда невольно робел перед ней, оказалась настоящим мастером своего дела и требовательной, но дружелюбной и всегда готовой пойти навстречу. Надо сказать, эти три месяца я помню довольно туманно: учёба, привыкание к новым учителям, новые знакомства и вращение в обществе небольшой сельской школы (что я так не люблю). Я был расположен к Эстер Филипповне, а она была расположена ко мне. Я отвечал на уроках, писал сочинения на отлично, и она поняла, что я «способный» и можно не докапываться до меня, потому что я добросовестно читаю все произведения и дурака не валяю. Тот роковой день я запомнил: третье декабря. Лёгкий снегопад на улице, мороз небольшой, утро, все сонные и засыпают на уроках. Тусклый кабинет, я за первой партой сижу один: Дима заболел, как назло. Кто знает, может, если бы он пришёл тогда в школу, ничего бы не случилось? Длинная перемена перед литературой, я сидел и от нечего делать, уставившись на сидевшую за учительским столом Эстер Филипповну, думал о своём. О чëм угодно, только не о ней. Сидел так уже минуты три-четыре, как вдруг почувствовал, как что-то всколыхнулось где-то глубоко внутри меня. Я вернулся с облаков на землю и, поняв, что смотрю на Эстер Филипповну, убедился, что мне не показалось. Это реальность? Мимолётный взгляд тёмных глаз, быстрая улыбка, адресованная не мне, поворот головы, взмах руки – я что, влюбился? Почему я раньше не замечал, как она обворожительна? Да ну. Серьёзно?