Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 9)

За время своего пребывания в Эдинбурге он не написал ничего достойного внимания, да и его поэтический дар, как бы высоко его ни ценили друзья, пока не подарил миру ничего выдающегося. Однажды он на месяц отправился в путешествие в Хайленд.

«В первый день я шёл пешком, — пишет он в письме к своему дяде Контарину, — но из-за мозоли на пальце ноги, которая не дает мне покоя, я решил больше не прибегать к этому дешёвому способу передвижения. Поэтому на второй день я нанял лошадь размером с барана, и она ушла (она не могла скакать рысью) такая же задумчивая, как и её хозяин».

Во время своего пребывания в Шотландии он благодаря своим талантам в застольном искусстве снискал внимание высокопоставленных особ, но у него хватило здравого смысла правильно оценить ситуацию. «Я проводил, — пишет он в одном из своих писем, — больше двух недель, через день наведываясь к герцогу Гамильтону, но, похоже, я им больше по нраву в качестве шута, чем компаньона, так что я с презрением отверг столь рабское занятие, недостойное моего врачебного призвания».

Здесь мы снова находим истоки другого отрывка из его автобиографии, написанного от лица «Человека в чёрном», в котором этот достойный джентльмен предстаёт в роли льстеца при дворе.

«Поначалу, — пишет он, — я был удивлён, что положение льстеца за столом у вельможи может кому-то показаться неприятным. Не так уж сложно было внимательно слушать, когда его светлость говорит, и смеётся, когда он оглядывается в поисках одобрения. Этого от меня требовали даже правила хорошего тона. Однако вскоре я понял, что его светлость был ещё большим глупцом, чем я сам, и с этого момента с лестью было покончено. Теперь я скорее стремился указать ему на его ошибки, чем покорно сносить его нелепости. Льстить тем, кого мы не знаем, легко, но льстить нашим близким знакомым, чьи слабости у нас на виду, — невыносимо тяжко. Всякий раз, когда я открывал рот, чтобы вознести хвалу, моя ложь становилась для меня укором и меня выдавал предательский петушиный клёкот. Его светлость вскоре понял, что я совершенно не гожусь для этой почётной, шутовской службы, и уволил меня. При этом мой покровитель любезно заметил, что, по его мнению, я довольно добродушен и не представляю собой ничего дурного».

Проведя две зимы в Эдинбурге, Голдсмит собрался продолжить медицинское образование на континенте, на что его дядя Контарин согласился выделить средства.

«Я намерен, — писал он в письме к дяде, — посетить Париж, где великие Фархейм, Пети и Дю Аммель де Монсо обучают своих учеников всем отраслям медицины. Они говорят по-французски, и, следовательно, у меня будет большое преимущество перед большинством моих соотечественников, поскольку я в совершенстве владею этим языком, а из тех, кто уезжает из Ирландии, мало кто им владеет. Я проведу весну и лето в Париже, а в начале следующей зимы поеду в Лейден. Великий Альбинус ещё жив, и было бы неплохо съездить туда хотя бы для того, чтобы сказать, что мы учились в столь знаменитом университете. Поскольку у меня не будет другой возможности получить деньги от вашей щедрости до моего возвращения в Ирландию, я снял последнюю сумму, из-за которой, надеюсь, когда-нибудь побеспокою вас; это 20 фунтов стерлингов. А теперь, дорогой сэр, позвольте мне выразить признательность за то скромное положение, в котором вы меня застали; позвольте мне рассказать, как меня презирали многие и как я был ненавистен самому себе. Бедность, безнадёжная бедность была моим уделом, и меланхолия начинала овладевать мной. Когда вы… Но я остановлюсь здесь, чтобы поинтересоваться, как ваше здоровье? Как поживает моя кузина Дженни и излечилась ли она от своей недавней болезни? Как поживает мой бедный Джек Голдсмит? Боюсь, что его болезнь такого характера, что ему нелегко будет оправиться. Я бы хотел, мой дорогой сэр, чтобы вы осчастливили меня ещё одним письмом, прежде чем я уеду за границу, потому что там я вряд ли получу от вас весточку… Передайте мои — как бы это выразиться… Передайте мою искреннюю любовь мистеру и миссис Лоудер.

Миссис Лоудер была Джейн, его первой подругой по играм, объектом его «валентинки», его первым поэтическим вдохновением. Она уже некоторое время была замужем. Как можно понять, официальной целью этой поездки на континент было получение медицинского образования, но настоящей, по всей вероятности, было его давнее желание повидать мир. Однако он не признавался в этом даже самому себе и пытался совместить свою страсть к путешествиям с какой-то высокой нравственной целью.

«Я уважаю путешественника, который просвещает сердце, — пишет он в одном из своих последующих сочинений, — но презираю того, кто потакает лишь своему воображению. Человек, который покидает родной дом, чтобы помочь себе и другим, — философ; но тот, кто переезжает из страны в страну, ведомый слепым любопытством, — всего лишь бродяга».

Он, конечно, собирался путешествовать как философ, и, по правде говоря, его подготовка к поездке на континент была вполне в его духе.

«Я возьму с собой во Францию всего 33 фунта, — сказал он, — и приличную одежду, рубашки и так далее, и этого, при экономном расходовании средств, будет достаточно». Он забыл упомянуть о своей флейте, которая, как мы увидим, иногда выручала его, когда экономия не могла пополнить его кошелек, а философия — обеспечить ужином. Таким образом, не имея ни денег, ни благоразумия, ни жизненного опыта и будучи почти так же беззащитным перед «суровыми испытаниями», как герой «Дон Кихота», чья голова была наполовину железной, наполовину картонной, он в последний раз вышел в мир, надеясь на лучшее, веря во всё хорошее и даже не подозревая, какие беды его ждут. Когда он писал прощальное письмо своему доброму дяде Контарину, он и подумать не мог, что больше никогда его не увидит, что после всех своих скитаний он никогда не вернётся к другу своего детства, никогда не посетит места, где прошла его юность и которые он так любил, — «милый Лисс» и Баллимахон.

Глава Пятая

ПРИЯТНЫЕ СОПУТСТВУЮЩИЕ — РИСКИ, СВЯЗАННЫЕ С ДРУЗЬЯМИ, С КОТОРЫМИ МОЖНО ПОЗНАКОМИТЬСЯ В ПУТИ, — ЗАРИСОВКИ О ГОЛЛАНДИИ И ГОЛЛАНДЦАХ — ПЕРЕМЕНЫ В ЖИЗНИ БЕДНОГО СТУДЕНТА В ЛЕЙДЕНЕ — СПЕКУЛЯЦИЯ НА ТЮЛЬПАНАХ — БЛАГОДАТНАЯ ФЛЕЙТА — ПРЕБЫВАНИЕ В ПАРИЖЕ — ЗАРИСОВКИ О ВОЛЬТЕРЕ — ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ ФИЛОСОФСТВУЮЩЕГО БРОДЯГИ

С самого начала своего заграничного путешествия Голдсмит, как обычно, проявил неосмотрительность. Он собирался сесть на корабль в Лейте, чтобы отправиться в Голландию, но, прибыв в порт, обнаружил, что корабль, на котором он собирался плыть в Бордо, уже готов к отплытию и на борту находятся шесть приятных попутчиков, с которыми он, вероятно, познакомился в гостинице. Он был не из тех, кто противится внезапному порыву, и вместо того, чтобы отправиться в Голландию, пустился в плавание на другой конец континента. Не прошло и двух дней, как из-за непогоды корабль был вынужден зайти в Ньюкасл-Апон-Тайн. Здесь «разумеется» Голдсмит и его любезные попутчики сочли целесообразным сойти на берег и «отдохнуть после утомительного путешествия». «Разумеется», они веселились и пировали до позднего вечера, когда посреди их шумного веселья дверь с грохотом распахнулась и в каюту вошли сержант и двенадцать гренадеров с примкнутыми штыками и взяли всю компанию под стражу. Судя по всему, любезные спутники, с которыми наш неопытный путешественник так внезапно подружился, были шотландцами на французской службе, которые вербовали рекрутов для французской армии в Шотландии. Голдсмит тщетно пытался доказать свою невиновность. Его вместе с собутыльниками отправили в тюрьму, откуда он с трудом вышел через две недели. Однако, как обычно, он нашёл выход из затруднительного положения и решил, что все обернулось к лучшему. Тюремное заключение спасло ему жизнь, потому что, пока он сидел в тюрьме, корабль продолжил путь, но потерпел крушение в устье Гаронны, и все, кто был на борту, погибли. Во второй раз Голдсмит отправился прямиком в Голландию и через девять дней прибыл в Роттердам, откуда без каких-либо отклонений в маршруте направился в Лейден. В одном из своих писем он весьма своеобразно описывает внешний вид голландцев.

«Современный голландец — совсем не тот, что был раньше. Он во всём подражает французу, но при этом выглядит непринуждённо и расслабленно. Он чрезвычайно церемонен и, пожалуй, именно таким мог бы быть француз времён правления Людовика XIV. Таковы те, кто получше. Но настоящий голландец — один из самых странных людей на свете. На его жидких волосах красуется узкая шляпа с загнутыми полями, отделанная чёрной лентой. Он не носит сюртук, зато на нём напялено семь жилетов и девять пар бриджей, так что его бёдра доходят почти до подмышек. Этот разодетый увалень теперь по сигналу трубы готов к светскому обществу и любовным утехам. Но что за прелестное создание — предмет его вожделения! На ней большая меховая шапка с фламандскими кружевами, и на каждые его бриджи она надевает две нижние юбки. Голландская леди не сжигает ничего, кроме табака, для своего флегматичного поклонника. Вы, должно быть, знаете, сэр, что каждая женщина держит в руке плиту с углями, которую, когда садится, она прячет под юбками, и у этого камина дремлющий Стрефон раскуривает свою трубку».