Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 11)

Во время своих странствий Голдсмит побывал в Германии и Швейцарии, откуда отправил своему брату в Ирландию первый краткий набросок, впоследствии превратившийся в поэму «Путешественник». В Женеве он стал гувернёром молодого джентльмена-полукровки, сына лондонского ростовщика, который внезапно разбогател и впал в немилость из-за смерти своего дяди. Юноша, прежде чем стать джентльменом, был учеником адвоката и в денежных вопросах проявлял себя как отъявленный прощелыга и крючкотвор. Трудно было найти двух более неподходящих друг другу людей, чем он и Голдсмит. Представление о гувернёре и воспитаннике можно составить по следующему отрывку из «Философствующего бродяги».

«Я должен был присматривать за молодым джентльменом, но с условием, что он всегда будет волен поступать по своему усмотрению. На самом деле мой воспитанник разбирался в денежных вопросах гораздо лучше меня. Он был наследником состояния в двести тысяч фунтов, оставленного ему дядей из Вест-Индии, и опекуны, чтобы подготовить его к управлению этими средствами, отдали его в ученики к адвокату. Таким образом, его главной страстью была алчность. Все его вопросы в дороге сводились к тому, как сэкономить деньги, как добраться до места с наименьшими затратами и можно ли купить что-нибудь такое, что можно будет выгодно продать в Лондоне».

Он был не прочь поглазеть на диковинки, встречавшиеся на пути, но если за их осмотр нужно было платить, он обычно заявлял, что ему сказали, будто они того не стоят. Он никогда не оплачивал счета, если не мог загодя убедиться, насколько дорого обходится путешествие, и все это в возрасте до двадцати одного года.

В этом наброске Голдсмит, несомненно, высмеивает свои тяготы в роли странствующего наставника этого удивительного молодого джентльмена, в котором сочетались черты ростовщика, крючкотвора и наследного принца из Вест-Индии, с примесью старого городского скряги. Они постоянно испытывали трудности с расходами, пока не добрались до Марселя, где оба были рады расстаться. Снова отправившись в путь пешком, но избавившись от обременительных обязанностей «поводыря» и имея в кармане часть своего жалованья, Голдсмит продолжил свои полубродячие странствия по Франции, Пьемонту и некоторым итальянским государствам. Как уже было сказано, он привык приспосабливаться и жить налегке, и в Италии ему представился новый случай для бродяжничества.

«Мои познания в музыке, — пишет он в „Философском Бродяге“, — не принесли бы мне никакой пользы в стране, где каждый крестьянин был лучшим музыкантом, чем я. Но к тому времени я приобрёл другой талант, который был мне не менее полезен, — умение вести диспуты. Во всех зарубежных университетах и монастырях в определенные дни проводятся философские диспуты, в которых может принять участие любой желающий. Если оратор проявляет ловкость и находчивость, он может рассчитывать на денежное вознаграждение, обед и ночлег». Несмотря на то, что он был бедным странствующим учёным, в этих цитаделях науки его принимали так же радушно, как и в крестьянских хижинах.

«С членами этих сообществ, — писал он, — я мог беседовать на литературные темы и при этом всегда забывал о своём бедственном положении».

Говорят, что в Падуе, где он пробыл несколько месяцев, он получил степень доктора медицины. Вероятно, в этом городе он задержался из-за смерти своего дяди Контарина, который до этого помогал ему в скитаниях, время от времени отправляя ему небольшие, но регулярные денежные переводы. Лишившись этого источника средств к существованию, он написал своим друзьям в Ирландию, и особенно своему шурину Ходсону, о своем бедственном положении.

Его письма не принесли ему ни денег, ни ответа. Из последующей переписки следует, что шурин действительно пытался собрать деньги на помощь для него среди родственников, друзей и знакомых, но безуспешно. Их вера и надежда на него, скорее всего, угасли окончательно. Он разочаровывал их во всём, не проявлял ожидаемых талантов, и они были слишком бедны, чтобы поддерживать того, кого считали беспечным транжирой и бродягой.

Положившись на произвол судьбы, Голдсмит отказался от дальнейших скитаний по Италии и не поехал на юг, хотя Рим и Неаполь, должно быть, манили его, человека с таким поэтическим складом ума. Снова взяв в руки посох паломника, он повернул в сторону Англии, «переходя из города в город, всё пристальнее вглядываясь в людей и видя картину во всей полноте».

Во время путешествия по Франции он снова взял с собой флейту — свою волшебную флейту, которой он не вдохновлял по пути только крыс, о чем можно судить по следующему отрывку из его «Путешественника»:

«Веселая, жизнерадостная страна веселья и непринужденного общения, страной, довольной собой, не может чураться этот Мир., Как часто я затевал здесь свой игривый хор, устремляя нестройный голос флейты вдоль журчащей Луары! Там, где вдоль берега росли тенистые вязы, и свежий зефир летел от волн, и пусть моя резкая нота порой фальшивила, и пусть она насмехалась над всеми мелодиями и мешала движениям танцоров, всё равно деревня восхваляла мою удивительную силу, И люди танцевали, забыв о полуденном часе. Всем возрастам под стать! Дамы былых времен вели своих детей по весёлому лабиринту, а весёлый дед, сведущий в клоунаде, резвился под бременем шестидесяти лет!

Глава Шестая

ВЫСАДКА В АНГЛИИ — ПЕРЕДВИЖЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА БЕЗ ДЕНЕГ — ПЕСТИК И СТУПА — ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПОСТАНОВКИ В САРАЕ — ОТЪЕЗД В ЛОНДОН — НОЧНАЯ СЦЕНА В ГОРОДЕ — БОРЬБА С БЕДНОСТЬЮ — ЖЕСТОКОСТИ НАСТАВНИКА — ВРАЧ В ПРИГОРОДЕ — ПЛОХАЯ ПРАКТИКА И ВТОРОСОРТНЫЕ ВЕЩИ — ЗАРОЖДЕНИЕ ТРАГЕДИИ — ПРОЕКТ «ПИСЬМЕННЫЕ ГОРЫ»

После двух лет скитаний по континенту в поисках, как он сам говорил, «новизны и в то же время скуки», Голдсмит в начале 1756 года высадился в Дувре. Судя по всему, у него не было чёткого плана действий. Смерть дяди Контарина и то, что родственники и друзья не отвечали на его письма, похоже, на какое-то время повергли его в чувство полного одиночества и безысходности, и он думал только о том, как бы добраться до Лондона и начать самостоятельную жизнь.

Но как ему туда добраться? В кошельке у него было пусто. Англия была для него такой же чужой страной, как любая часть континента, а где ещё нищий чужестранец может оказаться в столь бедственном положении, как не здесь? Его флейта и философские трактаты больше не имели никакого значения: английским мужланам не было дела до музыки, похоже,, борльшинство из них в ходе эволюции лишилось ушей и души, монастырей там не было вообще, а что касается ученых и духовенства, то ни один из них не накормил бы бродячего школяра ужином и не предоставил бы ему ночлег даже за самый блестящий из когда-либо написанных тезисов или отчаянную трель.

«Вы легко можете себе представить, — пишет он в одном из последующих писем своему шурину, — с какими трудностями мне пришлось столкнуться, оставшись без друзей, рекомендаций, денег и наглости, да ещё и в стране, где достаточно было родиться ирландцем, чтобы остаться без работы. Многие в подобных обстоятельствах прибегли бы к монашеской веревке или удавке самоубийцы. Но при всех моих глупостях у меня были принципы, чтобы противостоять первому, и решимость, чтобы бороться со вторым». Говорят, он пытался устроиться в лавку деревенского аптекаря, но все его познания в медицине, полученные в зарубежных университетах, не помогли ему получить в своё распоряжение ступку и пестик, таких сокровищ ему бы никто там не доверил. Говорят, он даже обратился к актерскому ремеслу в качестве временной меры и играл в низкопробной комедии в одном из провинциальных городков в Кенте. Это согласуется с его последней ролью «Философствующего Бродяги» и с его познаниями в области деревенских театральных постановок, которые он продемонстрировал в «Приключениях бродячего актера», или, возможно, является историей, навеянной этими постановками. Однако обо всех этих этапах его жизни, когда ему приходилось влачить самое жалкое существование, мы можем судить лишь по смутным, анекдотическим преданиям или отрывкам из автобиографии, почерпнутым из его разноплановых произведений. В общем, Судьба со всей силой разворачивалась в это время к нему отнюдь не своей лучшей стороной.

Наконец мы видим, как он пускается в путь по великой метрополии или, скорее, бродит по её ночным улицам в мрачный февральский вечер с несколькими полупенсовиками в кармане. Аравийские пустыни не более унылы и негостеприимны так, как лондонские улицы и переулки в такое время и для чужестранца в таком положении.

Нужна ли нам иллюстрация в виде картины? У нас есть его собственные слова, основанные, несомненно, на его личном опыте.

«Часы только что пробили два; какая мрачная атмосфера царит вокруг! Не слышно ни звука, кроме боя часов и далекого лая сторожевых псов. Как малолюдно на этих улицах, которые всего несколько часов назад были полны народу! Но кто же эти люди, которые спят прямо на улице и находят краткий отдых от невзгод у дверей богатых домов? Это чужестранцы, скитальцы и сироты, чьё положение слишком плачевно, чтобы рассчитывать на помощь, а страдания слишком велики, чтобы вызвать жалость. На одних нет даже лохмотьев, другие истощены болезнью; мир отвернулся от них, общество отворачивается от их бедственного положения и оставляет их нагими и голодными».