Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 12)

«Эти бедные дрожащие женщины когда-то жили в более счастливые времена, и им льстили, называя красавицами. Теперь им приходится противостоять суровой зиме. Возможно, сейчас, лежа у дверей своих предателей, они взывают к негодяям, чьи сердца бесчувственны, или к развратникам, которые могут их проклинать, но не станут помогать».

«Зачем, зачем я родился человеком, если вижу страдания несчастных, которым не могу помочь! Бедные бездомные создания! Мир будет упрекать вас, гнать вас, но не придёт на помощь».

Бедный бездомный Голдсмит! — воскликнем мы, — на какие только ухищрения ему пришлось пойти, чтобы найти кров и пропитание во время своего первого приезда в Лондон! Много лет спустя, когда он уже занял высокое положение в обществе, он поразил светское общество в доме сэра Джошуа Рейнольдса, с юмором рассказав анекдот о том, как он «жил среди нищих на Экс-Лейн». Возможно, именно в таких убогих условиях ему приходилось ютиться, когда он, без гроша в кармане, скитался по городу. Первое достоверное упоминание о нём в этот период его жизни — о том, что он устроился помощником учителя в школу, и даже эту работу он получил с трудом, после того как его друзья из Дублинского университета дали ему рекомендацию.

В романе «Векфильдский священник» он подвергает Джорджа Примроуза причудливому допросу с пристрастием, выясняя, подходит ли тот на роль школьного учителя.

«Вы обучались этому ремеслу?»

«Нет».

«Тогда вы не подойдёте для работы в школе. Вы умеете причесывать мальчиков?»

«Нет».

«Тогда вы не подойдёте для работы в школе. Вы можете укладывать троих в одну кровать?»

«Нет».

«Тогда вы никогда не подойдёте для работы в школе. У вас хороший желудок?»

«Да.»

«Тогда вам ни в коем случае не место в школе. Я сам был помощником учителя в школе-пансионе, и пусть я умру от передозировки успокоительного, но я бы предпочел быть младшим надзирателем в Ньюгейтской тюрьме. Я вставал ни свет ни заря и ложился за полночь, меня третировал директор, директриса ненавидела меня за мое уродливое лицо, а мальчишки изводили своими шутками». Голдсмит недолго продержался на этой должности, и, несомненно, именно пережитым там унижениям мы обязаны описаниями тягот жизни помощника учителя в его произведениях. «Как правило, — пишет он, — он становится посмешищем всей школы. Над ним подшучивают по любому поводу; его манеры, одежда или речь вызывают вечные насмешки; сам директор время от времени не может удержаться от того, чтобы не посмеяться вместе со всеми, и бедняга, вечно возмущённый таким обращением, живёт в состоянии постоянной войны со всей школой».

«Возможно, ему приходится спать в одной постели с учителем французского, который каждую ночь на целый час отвлекает его, начесывая и укладывая ему волосы, и воняет прогорклыми помадами хуже падали, когда кладет голову на подушку рядом с ним». Следующей его работой стала должность ассистента в лаборатории химика недалеко от Фиш-Стрит-Хилл. Проработав там несколько месяцев, он узнал, что доктор Слей, его друг и однокурсник по Эдинбургскому университету, находится в Лондоне. Желая увидеть знакомое лицо в этой стране чужаков, он сразу же отправился к нему.

«Хотя было воскресенье и я, надо полагать, был одет в свой лучший костюм, Слей едва узнал меня — такова цена, которую бедняки платят за свою нищету. Однако, когда он меня вспомнил, я увидел, что его сердце по-прежнему полно тепла, и он делился со мной деньгами и дружеской поддержкой, пока был в Лондоне». Благодаря советам и помощи доктора Слея он начал заниматься медицинской практикой, но поначалу вёл скромную деятельность в Бэнксайде и Саутварке, в основном среди бедняков, поскольку ему не хватало манер, лоска и деловой хватки, чтобы преуспеть среди местных богатеев. Примерно в то же время он встретил своего старого школьного товарища и однокурсника Битти, который в университете помогал ему деньгами. Битти был одет в потрёпанный зелёный с золотом костюм с чужого плеча, а его рубашка и шейный платок были поношены недели на две.

Бедняга Голдсмит изо всех сил старался выглядеть преуспевающим в глазах своего бывшего однокурсника.

«Он занимался медициной, — сказал он, — и дела у него шли очень хорошо!»

В тот момент, несмотря на свою практику и пышные наряды, он был по горло в долгах. Гонорары у него были мизерные и выплачивались нерегулярно, и он вынужден был искать хоть какой-то ненадёжный источник дохода с помощью своего пера. И снова на помощь ему пришёл его бывший однокурсник доктор Слей, который познакомил его с книготорговцами, которые время от времени давали ему работу, хоть и за гроши. Однако, согласно преданиям, самым щедрым его покровителем в то время был подмастерье печатника, один из его бедных пациентов с Бэнксайда, который был высокого мнения о его талантах и видел, в каком бедственном положении он оказался из-за своих литературных потуг. Этот печатник работал на мистера Сэмюэла Ричардсона, автора «Памелы», «Клариссы» и «Сэра Чарльза Грандисона», который совмещал в себе писателя и издателя и был весьма состоятельным человеком.

Говорят, что благодаря этому подмастерью Голдсмит познакомился с Ричардсоном, который нанял его в качестве корректора в свою типографию в Солсбери-Корт. Эту работу он чередовал с врачебной практикой. Время от времени его приглашали в гости к Ричардсону, и он начал заводить литературные знакомства, самым важным из которых было знакомство с доктором Янгом, автором «Ночных дум» — поэмы, которая была на пике популярности. Однако маловероятно, что в то время между литературным львом и бедным Эскулапом из Бэнксайда, скромным корректором печатных изданий, было много общего. Тем не менее общение с литераторами пробудило его воображение. Доктор Фарр, один из его сокурсников по Эдинбургскому университету, который примерно в то же время находился в Лондоне, посещая больницы и лекции, оставил забавный рассказ о Голдсмите как о литераторе. «В начале января он зашёл ко мне как-то утром, когда я еще не встал, и, войдя в комнату, я увидел своего старого знакомого в поношенном чёрном сюртуке с фалдами и с карманами, полными бумаг, что сразу напомнило мне о поэте из фарса Гаррика «Лета». После завтрака он достал из кармана отрывок из трагедии, который, по его словам, принёс мне на вычитку. Я тщетно пытался сослаться на занятость, когда он начал читать, и все места, в уместности которых я сомневался, он тут же вычеркивал». Тогда я самым настойчивым образом убеждал его не полагаться на моё мнение, а прислушаться к мнению людей, более компетентных в оценке драматических произведений. Он рассказал мне, что показывал свои произведения, по крайней мере те, что уже написал, мистеру Ричардсону, автору «Клариссы», на что я безапелляционно заявил, что тогда не стану ещё раз высказывать свое мнение об их исполнении».

Из подробного описания, данного доктором Фарром, становится ясно, что на смену потускневшему зелёно-золотому наряду пришёл строгий черный костюм, к которому, как нам сообщают, добавились парик и трость, без которых в те времена не обходился ни один врач. На нём был поношенный сюртук из рыжего бархата с заплатой на левой стороне груди, которую он ловко прикрывал треуголкой во время визитов к пациентам.

До нас дошёл забавный анекдот о том, как он любезно спорил с пациентом, который настойчиво пытался снять с него шляпу, но это лишь заставило его еще крепче прижать её к груди. О трагедии, упомянутой доктором Фарром, больше ничего не известно; вероятно, она так и не была завершена. Тот же джентльмен рассказывает о странном донкихотском замысле, который в то время вынашивал Голдсмит, — «расшифровать надписи на Исписанных горах», хотя он совершенно не знал ни арабского, ни языка, на котором, как предполагалось, они были написаны.

«Триста фунтов жалованья, — добавляет доктор Фарр, — которые были оставлены на эти цели, стали для него искушением».

«Вероятно, это был один из многих фантастических проектов, которыми изобиловал его пылкий ум. На подобные темы он был склонен рассуждать туманно и высокопарно, но необдуманно, скорее полагаясь на своё воображение, чем на здравый смысл. Он всегда мечтал о путешествиях на Восток и о чудесах, которые можно увидеть и совершить в восточных странах.

Глава Седьмая

ЖИЗНЬ ПЕДАГОГА — ДОБРОТА К ШКОЛЬНИКАМ — ОТБИТЫЙ ВРАГ — ДОРОГОСТОЯЩИЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЕ АКЦИИ — ГРИФФИТЫ И «ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЗОР» — ТРУДЫ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОНЫРЫ — РАЗРЫВ С ГРИФФИТАМИ

Среди самых близких друзей Голдсмита в Лондоне в этот непростой период были некоторые из его бывших однокурсников по Эдинбургскому университету. Одним из них был сын доктора Милнера, священника-диссентера, который содержал известную классическую школу в Пекхэме, графство Суррей. Молодой Милнер был высокого мнения о способностях и достижениях Голдсмита и питал к нему ту же симпатию, которую его добродушный нрав всегда вызывал у его соучеников в школе и колледже. Когда его отец заболел, молодой человек договорился с Голдсмитом о том, что тот временно возглавит школу. Голдсмит с готовностью согласился, поскольку его обескураживал медленный рост его медицинской репутации и практики, а робкие улыбки музы пока не внушали ему доверия. Поэтому он отложил в сторону парик и трость и, снова взяв в руки указку, вернулся к роли педагога и некоторое время был ректором академии в Пекхэме. Судя по всему, доктор Милнер и его жена хорошо к нему относились, и он стал любимцем учеников благодаря своему доброму и снисходительному нраву. Он участвовал в их спортивных играх, рассказывал забавные истории, играл на флейте, чтобы их развеселить, и тратил деньги на сладости и другие мальчишеские лакомства. Иногда его фамильярность заходила слишком далеко: он позволял себе мальчишеские выходки и розыгрыши, на что получал ответные шутки, которые, впрочем, воспринимал с юмором. Однажды его задела за живое мальчишеская дерзость. После игры на флейте он с воодушевлением заговорил о музыке, которая прекрасна сама по себе и является ценным навыком для джентльмена, на что один из мальчишек, бросив взгляд на его неказистую фигуру, спросил, считает ли он себя джентльменом.