Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 14)

«Автор, не пользующийся покровительством сильных мира сего, естественно, обращается к книготорговцу. Трудно представить себе что-то более пагубное для вкуса, чем это».

В интересах одного — тратить как можно меньше времени на писательство, а другого — писать как можно больше; соответственно, результатом их совместных усилий становятся утомительные компиляции и периодические издания. В таких условиях автор прощается со славой, пишет ради хлеба насущного, и лишь изредка в дело вступает его воображение. Он садится за стол, чтобы обратиться к продажной музе, с флегматичной апатией, и, как говорят о русских, добивается расположения своей любовницы тем, что засыпает у неё на коленях. А вот ещё!.

«Те, кто не знаком с миром, склонны воображать, что остроумный человек ведет весьма приятную жизнь. Они, возможно, полагают, что его окружают молчаливым восхищением и что он диктует остальным людям со всем красноречием, проистекающим из осознания своего превосходства. На самом деле его положение совсем иное. Его называют писателем, а все знают, что над писателями можно только смеяться. Его личность, а не его шутки, становится предметом веселья в компании. При его появлении на самом толстом и недалеком лице появляется злорадная ухмылка. Даже олдермены смеются и мстят ему за насмешки, которыми осыпали их предков… Бедность поэта — постоянный повод для презрения. То, что он пишет ради куска хлеба, — непростительный грех. Пожалуй, в наше время с писателями обращаются хуже, чем с кем бы то ни было. Мы держим их в нищете и при этом осуждаем их за бедность. Мы упрекаем их в том, что они живут за счёт своего остроумия, и при этом не даем им других средств к существованию. В последнее время их жалобы на то, что они вынуждены ютиться на чердаках и в подвалах, вызывают бурное негодование, и это делают люди, которые, я надеюсь, скорее пожалеют их, чем станут оскорблять. Разве бедность — это недостаток, на который можно закрыть глаза? Несомненно, он знает, что предпочесть: бутылку шампанского нектару из соседней пивной или пирог с олениной вместо тарелки картошки. Недостаток утончённости присущ не ему, а тем, кто отказывает ему в возможности сделать изысканный выбор. Остроумие, безусловно, является достоянием тех, кто им обладает, и мы не должны огорчаться, если это единственное достояние, которое есть у человека. Не стоит недооценивать того, кто использует свой ум, чтобы выжить, и бежит в поисках утешения от неблагодарности века даже к книготорговцу»…

«Если автор необходим нам, давайте отнесёмся к нему с должным уважением, как к дитяти общества, а не как к обузе для общины. И в самом деле, он во всех отношениях дитя общества, ибо, будучи столь способным направлять других, он зачастую оказывается совершенно неспособен управлять собой. Его простодушие делает его уязвимым для всех коварных уловок, а чувствительность — для малейших проявлений презрения. Он обладает достаточной силой духа, чтобы невозмутимо переносить ожидаемые потрясения, но при этом его чувства столь обострены, что он мучается от малейшего разочарования. Прерывистый сон, безвкусная пища и беспричинные тревоги укорачивают жизнь и делают её непригодной для активной деятельности; долгие бдения и напряжённая работа ещё больше сокращают её и заставляют время пролетать незаметно».

Пока бедный Голдсмит боролся с трудностями и разочарованиями, которые в те дни подстерегали на пути писателя на каждом шагу, его друзья в Ирландии получали известия о его литературных успехах и знакомствах с выдающимися людьми. Этого было достаточно, чтобы заставить мудрых людей из Лиссоя и Баллимахона строить догадки. Преувеличенные представления провинциальных родственников о том, каким великим человеком является их дальний родственник в столице, привели к тому, что некоторые из бедных родственников Голдсмита воображали его восседающим на высоком троне, облачённым в пурпур и виссон, в тесной компании тех, кто раздавал подарки и покровительство. Поэтому однажды он был немало удивлён, когда в его убогой квартирке неожиданно появился его младший брат Чарльз, неоперившийся юнец двадцати одного года от роду, наделенный удвоенной долей фамильной беспечности и ожидавший, что кто-нибудь из влиятельных друзей Оливера поможет ему найти какой-нибудь верный путь к богатству. Чарльз был крайне разочарован, узнав, что его брат не только не в состоянии обеспечить других, но и сам едва сводит концы с концами. Он с грустью оглядел жилище поэта и не смог сдержать удивления и разочарования от того, что его дела обстоят не лучше.

«Всё идёт как по маслу, мой дорогой мальчик! — ответил бедняга Голдсмит с присущим ему добродушием, — Со временем я разбогатею. Аддисон, скажу я тебе, написал свою поэму о военной кампании в мансарде на Хеймаркете, в трех шагах от меня, а я, как видишь, ещё не дошёл до этого уровня, я пока только на втором этаже».

Чарльз Голдсмит недолго пробыл в Лондоне, смущая тем самым своего брата. Обладая таким же непостоянным нравом и взбалмошностью, как у Оливера, он внезапно уехал в Вест-Индию в поисках лучшей доли, и о нём ничего не было слышно более тридцати лет, пока он не объявился в Англии после того, как друзья уже считали его умершим. Вскоре после отъезда Голдсмит написал письмо своему шурину Дэниэлу Ходсону, эсквайру, из которого мы приводим отрывок. Несомненно, оно было отчасти направлено на то, чтобы развеять иллюзии относительно его судьбы, которые могли возникнуть в воображении его друзей из Баллимахона.

«Полагаю, ты хочешь знать, как я сейчас живу. Поскольку в этом нет ничего такого, за что мне было бы стыдно или что могло бы вызвать осуждение общества, я не вижу причин держать это в секрете. Короче говоря, я кое-как свожу концы с концами, подрабатывая врачом и зарабатывая немного денег как поэт. Ничто так не приближает нас к вратам муз, как бедность, но было бы лучше, если бы они оставляли нас за порогом.

Беда в том, что они иногда предпочитают составить нам компанию ради развлечения, и тогда вместо того, чтобы быть церемониальным швейцаром, я часто становлюсь распорядителем.

Итак, когда вы узнаете, что я пишу, вы, без сомнения, подумаете, что я голодаю, а имя писателя, естественно, напомнит вам о мансарде. В этом вопросе я не считаю нужным разубеждать своих друзей. Но независимо от того, сыт я или голоден, живу ли я на первом этаже или на четвёртом, я по-прежнему с нежностью вспоминаю о них; да что там, я даже свою страну люблю. Необъяснимая привязанность к родине, эта maladie du pais, как называют её французы! Необъяснимо, что человек может по-прежнему испытывать привязанность к месту, где он никогда не встречал особого радушия, где он не может похвастаться ничем, кроме своего акцента и ошибок. Конечно, моя привязанность так же нелепа, как привязанность шотландца, который отказывался лечиться от чесотки, потому что из-за неё он слишком часто вспоминал о своей жене и прекрасном Инверэри.

А теперь серьёзно: давайте спросим себя, почему мне так хочется снова увидеть Ирландию. Может быть, потому, что это прекрасная страна? Нет. В Ирландии есть хорошая компания? Нет. Разговор там обычно сводится к непристойному тосту или похабной песенке, а оживление поддерживается за счет какого-нибудь бедного родственника, которому хватило глупости заработать себе на обед. Может быть, у ирландцев больше ума и образованности? О боже, нет! За один сезон на подстегивание кобыл породы падарена было потрачено больше денег, чем на награды учёным мужам со времен Эшера. Все их достижения в области образованности сводятся к одному-двум переводам или нескольким богословским трактатам, а все их достижения в области остроумия — к полному их отсутствию. Так почему же, черт возьми, я так люблю Ирландию? А все потому, что ты, мой дорогой друг, и еще несколько человек, которые являются исключением из общего правила, живёте там. Вот что причиняет мне такую боль при разлуке с ней. Признаюсь, иногда из-за этого я омрачаю те удовольствия, которые у меня есть сейчас. Если я иду в оперу, где синьора Коломба изливает на меня все свое мелодическое богатство, я сижу и вздыхаю о Лиссабоне и «Последней спокойной ночи» Джонни Армстронга из «Пегги Голден». Если я поднимусь на Хэмпстед-Хилл, откуда открывается самый великолепный вид, который только может предложить природа, то, признаюсь, это будет прекрасно. Но я бы предпочел оказаться на небольшой возвышенности перед Лиссойскими воротами, откуда открывается самый красивый, на мой взгляд, вид.

«До приезда Чарльза мои мысли иногда находили утешение в общении с друзьями в Ирландии, отвлекая меня от более серьёзных занятий. Я воображал, что дома происходят какие-то странные перемены, но теперь понимаю, что это из-за моей собственной стремительности мне казалось, будто что-то меняется, хотя на самом деле всё оставалось по-прежнему. Никаких перемен. Некоторые друзья, как он мне пишет, по-прежнему худы, но очень богаты; другие, наоборот, очень толсты, но по-прежнему очень бедны. Да что там, все новости, которые я о вас слышу, сводятся к тому, что вы наносите визиты соседям и иногда перебираетесь с голубой кровати на коричневую. Я бы от всего сердца хотел, чтобы вы с ней (миссис Ходсон), а также Лиссой, Баллимахоном и всеми остальными переехали в Мидлсекс, хотя, если подумать, это может быть сопряжено с некоторыми неудобствами. Поэтому, раз гора не идет к Магомету, Магомет пойдёт к горе; или, выражаясь проще, раз вам неудобно навестить меня, то, если следующим летом мне удастся на шесть недель уехать из Лондона, три из них я проведу у своих друзей в Ирландии. Но, поверьте, я еду туда исключительно ради того, чтобы повидаться с ними, а не для того, чтобы красоваться или собирать пожертвования, вызывать зависть или добиваться чьего-то расположения; по правде говоря, мои обстоятельства не позволяют мне ни того, ни другого. Я слишком беден, чтобы на меня глазели, и слишком богат, чтобы нуждаться в помощи.