Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 10)

В том же письме он противопоставляет Шотландию и Голландию.

«Там холмы и скалы перекрывают все виды, а здесь — сплошная равнина. Там вы можете увидеть хорошо одетую герцогиню, выходящую из грязного дома, а здесь — грязного голландца, живущего во дворце. Шотландца можно сравнить с тюльпаном, посаженным в навозе; но я никогда не видел голландца в его собственном доме, но я думаю о великолепном египетском храме, посвященном быку».

Сама страна вызывала у него восхищение.

«Ничто, — сказал он, — не может сравниться с её красотой; куда бы я ни обратил свой взор, повсюду видны прекрасные дома, элегантные сады, статуи, гроты, живописные виды; но когда вы въезжаете в их города, вы оказываетесь очарованы неописуемо. Здесь не видно нищеты, каждый работает с пользой».

И снова в его благородном описании в «Путешественнике»:

«К людям с иным складом ума моё воображение устремляется, погружаясь в глубины, где лежит Голландия. Мне кажется, что передо мной стоят её терпеливые сыновья, Там, где широкий океан граничит с сушей, стремясь остановить надвигающийся прилив, они поднимают искусственную гордыню высоких дамб. Мне кажется, что они медленно, но верно продвигаются вперёд, и кажется, что этот прочный бастион становится всё выше. Он простирает свои длинные руки среди ревущих волн, захватывает империю энтузиазмом и подчиняет себе берег. А бушующий океан, вздымающийся над дамбой, видит перед собой мир, похожий на амфибию, медленно текущий канал, долину с жёлтыми цветами, берег, поросший ивами, скользящий по воде парус, многолюдный рынок, возделанную равнину -Новое творение, спасенное от его власти.

Он пробыл в Лейдене около года, посещая лекции Гаубия по химии и Альбинуса по анатомии, хотя, как говорят, его интересы были разносторонними и он больше увлекался литературой, чем наукой.

Тридцать три фунта, с которыми он отправился в путешествие, быстро закончились, и ему приходилось изворачиваться, чтобы сводить концы с концами, пока до него не доиходили нерегулярные денежные переводы. В таких случаях он обращался за помощью к своему сокурснику и земляку по имени Эллис, который впоследствии стал известным врачом. Он часто одалживал Голдсмиту небольшие суммы, которые тот всегда возвращал в целости и сохранности. Эллис разглядел в бедном неуклюжем студенте незаурядные способности и впоследствии не раз говорил, что «в Лейдене все отмечали возвышенность ума Голдсмита, его философский склад ума и светские манеры, благородство чувств, а также образованность и эрудицию».

Иногда, оказавшись в затруднительном положении, Голдсмит брался преподавать английский язык. Он действительно не знал голландского, но немного владел французским, которому научился у ирландских священников в Баллимагоне. Своё нелепое смущение по этому поводу он описывает в «Векфильдском священнике», рассказывая о философствующем бродяге, который отправился в Голландию учить местных жителей английскому, не зная ни слова на их родном языке. Иногда, когда ему было совсем туго, а иногда, возможно, когда он был при деньгах, он садился за игорный стол, которых в те времена в Голландии было предостаточно. Его добрый друг Эллис неоднократно предостерегал его от этой пагубной склонности, но тщетно. Она сама себя изжила, или, скорее, сама себя наказала, лишив его всех денег — до единого шиллинга. Эллис снова пришёл ему на помощь с истинно ирландским великодушием, но с большей деликатностью, чем обычно свойственно ирландцам, поскольку он согласился оказать финансовую помощь только при условии, что Голдсмит покинет опасную зону. Голдсмит с радостью согласился уехать из Голландии, так как хотел побывать в других странах.

Он собирался отправиться в Париж и продолжить там свои исследования, и друг снабдил его деньгами на дорогу. К несчастью, перед отъездом из Лейдена он забрёл в цветочный сад. В Голландии везде царила тюльпаномания, и некоторые сорта этого великолепного цветка стоили баснословных денег. Прогуливаясь по саду, Голдсмит вспомнил, что его дядя Контарин увлекается тюльпанами. Внезапно ему пришла в голову мысль, что это прекрасная возможность деликатно выразить свою признательность за щедрость, проявленную к нему в прошлом этим великодушным дядей. В мгновение ока он сунул руку в карман, купил несколько отборных и дорогих луковиц тюльпанов и упаковал их для мистера Контарина. И только расплатившись за них, он вспомнил, что потратил все деньги, взятые в долг на дорожные расходы. Однако он был слишком горд, чтобы отказаться от путешествия, и слишком смущен, чтобы снова обратиться к щедрости своего друга, поэтому решил отправиться в путь пешком, полагаясь на случай и удачу. Говорят, что в феврале 1775 года он действительно отправился в путешествие по Европе с одной запасной рубашкой, флейтой и одной гинеей.

«Благословенный, — пишет один из его биографов, — крепким здоровьем, духом авантюриста и тем безрассудным, а может быть, счастливым нравом, который не думает о завтрашнем дне, он долгое время продолжал свои странствия, несмотря на бесчисленные лишения».

В его забавном рассказе о приключениях «философствующего бродяги» в «Уэйкфилдском викарии» мы находим скрытые уловки, к которым он прибегал.

«У меня были кое-какие познания в музыке и сносный голос; теперь я превратил то, что когда-то было моим развлечением, в настоящее средство к существованию. Я бывал среди безобидных крестьян Фландрии и среди тех французов, которые были достаточно бедны, чтобы быть очень весёлыми, ибо я всегда находил их весёлыми пропорционально своим нуждам. Когда бы я ни подходил к крестьянскому дому ближе к вечеру, я играл одну из своих самых весёлых мелодий, и это обеспечивало мне не только ночлег, но и пропитание на следующий день; но, по правде говоря, должен признаться, что когда бы я ни пытался развлечь людей более высокого ранга, они всегда находили мое исполнение отвратительным, и они никогда не отвечали мне взаимностью за мои старания угодить им».

В Париже он посещал химические лекции Руэля, которые тогда были в большой моде, и, по его словам, стал свидетелем такого же яркого круга красоты, какой украшал Версальский Двор. Его любовь к театру также привела его к посещению спектаклей знаменитой актрисы мадемуазель Клерон, от которых он был в большом восторге. Он, по-видимому, смотрел на состояние общества взглядом философа, но знаки времени считывал пророческим взором поэта. Во время своих прогулок по окрестностям Парижа он был поражён тем, что там в изобилии водится дичь, почти прирученная человеком, и увидел в этих дорогостоящих и строго охраняемых угодьях, предназначенных для развлечения и увеселения привилегированного меньшинства, верный «символ рабства народа». Он предсказывал, что это рабство близится к концу.

«Когда я думаю о том, что эти парламенты, члены которых назначаются двором, а председатели могут действовать только по прямому указанию, осмеливаются даже упоминать о привилегиях и свободе, хотя до недавнего времени с беспрекословным смирением подчинялись приказам трона, — когда я думаю об этом, то не могу отделаться от мысли, что в это королевство тайно проник дух свободы. Если на троне сменятся ещё три слабых монарха, маска будет сброшена вместе с прогнившим троном и страна снова станет свободной».

События подтвердили мудрый прогноз поэта.

Во время недолгого пребывания в Париже он, по-видимому, влился в высшее общество и имел честь и удовольствие познакомиться с Вольтером, о котором впоследствии написал мемуары.

«Как собеседник, — пишет он, — он не знал себе равных, когда ему хотелось вести беседу, что, впрочем, случалось не часто. В компании, которую он недолюбливал или презирал, он был сдержан, как никто другой, но когда он воодушевлялся и преодолевал свою нерешительность, которая иногда была ему свойственна, слушать его было одно наслаждение. Его худое лицо, казалось, неуловимо преображалось, в каждом его черточке читался смысл, а глаза сияли необыкновенным блеском. Автор этих мемуаров, — продолжает он, — помнит, как видел его в Париже в избранном обществе остроумцев обоего пола, когда разговор зашёл об английском вкусе и образованности. Фонтенель (которому тогда было почти сто лет), присутствовавший при этом и не знакомый ни с языком, ни с авторами этой страны, принялся с поистине вульгарным рвением осуждать и то, и другое».

Дидро, который всегда симпатизировал англичанам и был наслышан об их литературных претензиях, попытался защитить их поэзию и образованность, но не слишком преуспел в этом. Собравшиеся быстро поняли, что Фонтенель одерживает верх в споре, и были удивлены молчанием, которое Вольтер хранил на протяжении большей части вечера, особенно когда разговор зашёл об одной из его излюбленных тем. Фонтенель торжествовал до двенадцати часов ночи, когда Вольтер наконец очнулся от задумчивости. Все его тело было напряжено. Он начал защищаться с величайшим вызовом и пылом, время от времени отпуская остроумные колкости в адрес своего оппонента. Его речь продолжалась до трех часов утра. Должен признаться, что то ли из-за национальной предвзятости, то ли из-за изящества его манеры я никогда не был так очарован и не припомню, чтобы кто-то одерживал столь безоговорочную победу, как он в этом споре».