Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 8)

Как-то раз на дружеской встрече с несколькими однокурсниками он вдруг предложил бросить жребий, чтобы решить, кто из них угостит всех присутствующих в театре. Как только это предложение сорвалось с его губ, у него душа ушла в пятки.

«К моей великой, хоть и тайной, радости, — рассказывал он, — все отказались. Если бы они согласились и я бы проиграл, мне пришлось бы заложить часть своего гардероба, чтобы раздобыть денег».

На другой такой встрече разгорелся жаркий спор о призраках. Некоторые были твёрдо убеждены в том, что души умерших могут возвращаться, чтобы навестить своих друзей и любимые места. На следующий день один из участников спора отплыл в Лондон, но судно вернулось из-за непогоды. О его возвращении знал только один из тех, кто верил в призраков, и они с товарищем решили разыграть своих оппонентов. Вечером на этом студенческом сборище дискуссия возобновилась, и одного из самых ярых противников призраков спросили, считает ли он себя неуязвимым для наглядных доказательств. Он продолжал насмехаться. Был проведён торжественный обряд экзорцизма, и перед собравшимися предстал тот самый товарищ, который, как предполагалось, отправился в Лондон. Эффект был сокрушительным. Неверующий упал в обморок при виде призрака и в конце концов сошёл с ума. Мы не знаем, какую роль в этой истории сыграл Голдсмит, который присутствовал при этом.

Следующее письмо, адресованное его другу Брайантону, содержит некоторые впечатления Голдсмита о Шотландии и её жителях, а также демонстрирует тот юмор, который был характерен для некоторых его более поздних произведений.

«Роберту Брайантону,

в Баллимахоне, Ирландия. Эдинбург, 26 сентября 1753 года.

«Мой дорогой Боб, сколько бы я ни придумывал оправданий (а ты знаешь, что я всегда был мастером придумывать оправдания), чтобы объяснить свое постыдное молчание в прошлом. Я мог бы рассказать, что написал тебе длинное письмо, когда только приехал сюда, и очень разозлился, не получив ответа; мог бы сослаться на то, что дела (а ты знаешь, что меня вечно донимали делами) не оставляли мне времени взяться за перо. Но я не буду упоминать об этих и еще двадцати других правдоподобных и легко придумываемых оправданиях, потому что они могут привести к небольшому неудобству — разоблачению лжи. Поэтому я буду говорить правду. Наследственная лень (она досталась мне от матери) до сих пор мешала мне написать тебе и по-прежнему мешает написать ещё по меньшей мере двадцать пять писем из-за моих друзей в Ирландии. Ни одна белка, крутящая колесо, не забирается в него с большей неохотой, чем я сажусь писать; и всё же ни одна собака не любит жареное мясо, ради которое она это колесо крутит, так сильно, как я люблю то, к кому сейчас обращаюсь. И что же мне сказать теперь, когда я начал? Не утомить ли тебя описанием этой бесплодной страны, где мне придётся влачить тебя по холмам, поросшим густым вереском, или по долинам, где едва ли хватит еды даже для кролика-самоубийцы? Кажется, что человек — единственное существо, которое смогло приспособиться к этой бедной почве. Вся страна представляет собой унылый однообразный пейзаж. Ни роща, ни ручей не радуют слух чужестранца и не заставляют местных жителей забыть о своей кромешной бедности. И всё же, несмотря на все эти упущения и недостатки, которые должны были бы смирить его гордыню, шотландец — один из самых гордых людей на свете. У бедняков всегда наготове гордость, которая их выручает и служит путеводной звездой в мире лишений. Если общество их презирает, то они сами себе хозяева и могут вдоволь тешить своё самолюбие. Из их гордости и бедности, как мне кажется, проистекает одно преимущество этой страны, а именно то, что здешние джентльмены гораздо лучше воспитаны, чем у нас. Здесь нет таких людей, как наши охотники на лис, и они очень удивились, когда я рассказал им, что в Ирландии есть люди с доходом в тысячу фунтов в год, которые всю жизнь гоняются за зайцами и каждый день напиваются до беспамятства. Воистину, если бы такой человек в охотничьем костюме появился в кругу шотландских дворян, они смотрели бы на него с таким же изумлением, с каким крестьянин смотрит на короля Георга верхом на коне.

У здешних мужчин, как правило, высокие скулы, они худощавы и смуглы, любят активный образ жизни, особенно танцы. Раз уж я упомянул танцы, позвольте мне сказать несколько слов об их балах, которые здесь проводятся очень часто. Когда незнакомец входит в танцевальный зал, он видит, что в одном конце комнаты дамы уныло сидят отдельной группой, а в другом — их задумчивые кавалеры, которые должны составить им пару. Но между полами не больше взаимодействия, чем между двумя враждующими странами. Дамы могут строить глазки, а джентльмены — вздыхать, но на более тесное общение наложен запрет. Наконец, чтобы прервать вражду, распорядительница бала, или интендант, или как там это у них называется, выбирает пару для менуэта, который они исполняют с церемонностью, граничащей с погребальным унынием. После того как пять или шесть пар проходят сквозь строй, все встают, чтобы потанцевать контрдансы. У каждого джентльмена есть партнёрша, которую ему предоставляет вышеупомянутая распорядительница бала. Так они танцуют до умопомрачения и почти не разговаривают, и на этом наше собрание заканчивается». Я сказал одному шотландскому джентльмену, что такая глубокая тишина напоминает древнюю процессию римских матрон в честь Цереры, и этот шотландский джентльмен ответил мне (и, честное слово, я думаю, что он был прав), что я слишком уж педантичен в своих исторических изысканиях, которые, по его мнению, не имеют никакого отношения к сегодняшнему дню.

Теперь я перейду к дамам. И чтобы показать, что я люблю Шотландию и всё, что связано с этой прекрасной страной, я настаиваю на том, что шотландские дамы в десять тысяч раз утончённее и красивее ирландских. Конечно, я вижу, что ваши сестры Бетти и Пегги крайне удивлены моим пристрастием, но я прямо говорю им, что не ценю ни их самих, ни их прекрасную кожу, ни глаза, ни здравый смысл, ни… ни даже картошку. Я говорю это и буду стоять на своём, и в качестве убедительного доказательства (я очень рассержен) того, что я утверждаю, приведу слова самих шотландских дам. Но если говорить менее серьёзно, то где ещё вы найдёте язык, который так красиво звучал бы в устах прелестных шотландских дам? И женщины здесь говорят на нём в высшей степени чисто и их говор напоминает мне песни каких-то горних птиц. Например, научите одну из ваших юных леди дома произносить фразу «Whoar wull I gong?» с подобающим придыханием, и я готов поклясться, что она потрясёт всех, кто её услышит. У нас нет такого понятия, как кокетство, но, увы! сколько же здесь завистливых ханжей! Несколько дней назад я зашел к лорду Килкубри (не удивляйся, милорд всего лишь перчаточник), [сноска: Уильям Маклеллан, претендовавший на этот титул, чей сын в 1773 году добился успеха в этом деле. Говорят, что отец Уильяма голосовал на выборах шестнадцати пэров от Шотландии и продавал перчатки в фойе на этом и других публичных мероприятиях.] когда мимо проезжала герцогиня Гамильтон (та самая красавица, которая пожертвовала своей красотой ради амбиций, а душевным спокойствием — ради титула и позолоченного экипажа). Рядом с ней в карете сидел её изрядно потрёпанный жизнью муж, или, точнее, хранитель её очарования. Три дамы, сидевшие рядом со мной, принялись выискивать недостатки в безупречной внешности герцогини.

«Что до меня, — сказала первая, — то я по-прежнему считаю, что у герцогини слишком румяное лицо».

«Мадам, я с вами согласна, — подхватила вторая, — мне кажется, что её лицо слишком бледное и утончённое».

«И позвольте мне заметить, — добавила третья дама, поджав губы так, что они стали похожи на вопросительный знак, — что у герцогини красивые губы, но ей не хватает рта».

При этих словах все дамы поджали губы, словно собираясь произнести букву «П». Но как же мне не к лицу, мой Боб, насмехаться над женщинами, с которыми я едва ли знаком! Несомненно, здесь есть красивые женщины, и несомненно, что у них есть красивые ухажоры. Бедный и некрасивый мужчина — это общество только для самого себя, и таким обществом мир позволяет мне наслаждаться в избытке. Фортуна дала тебе положение в обществе, а природа — внешность, чтобы ты был очарователен в глазах прекрасных дам. И я не завидую моему дорогому Бобу, ведь я могу сидеть и смеяться над миром и над собой — самым нелепым существом в нём. Но, как видите, сударь, я совсем расклеился, и, возможно, это состояние продлится до тех пор, пока я не получу ответ на это письмо. Я знаю, что вы не можете присылать мне много новостей из Баллимахона, но все равно присылайте, что есть, — мне будет приятно получить от вас хоть что-то. «Интересно, Джордж Конвей уже повесил вывеску? Или Джон Бинли перестал пить? Или Том Аллен купил новый парик? Но я предоставляю вам, милостивый государь, право выбора, что писать. Пока я жив, знайте, что у вас есть верный друг, и т. д. и т. п.»

«ОЛИВЕР ГОЛДСМИТ.

P.S. Передайте мои искренние пожелания (только не комплименты, если вы не против) вашей замечательной семье и передайте от меня привет моей матушке, если увидите её, потому что, как вы выражаетесь в Ирландии, я пока что питаю к ней тайную симпатию. Письма направляйте мне, — —, студенту-медику, в Эдинбург».