Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 7)

Я с готовностью ухватился за это предложение и попросил показать мне клячу. Он отвел меня в свою спальню и вытащил из-под кровати толстую дубовую трость. «Вот она, — сказал он. — Возьмите ее, и она доставит вас к матери в большей безопасности, чем та лошадь, на которой вы ездите».

Когда трость оказалась у меня в руках, я засомневался, не приложить ли мне ее для начала к его голове, но стук в дверь заставил негодяя броситься к выходу, а когда я вернулся в гостиную, он представил меня, как ни в чем не бывало, вошедшему джентльмену как мистеру Голдсмиту, своему самому изобретательному и достойному другу, о котором он так часто с восторгом отзывался. Я с трудом взял себя в руки и, должно быть, не сумел скрыть негодование от незнакомца, который оказался местным адвокатом, человеком приятной наружности и вежливым в общении.

«Через час он пригласил нас с моим другом отобедать у него дома». Сначала я отказался, так как не хотел больше общаться со своим гостеприимным другом, но в конце концов уступил их уговорам, побуждаемый двумя причинами: во-первых, я был очарован внешностью и манерами советника, а во-вторых, мне очень хотелось вкусно поужинать. И действительно, там было всё, чего я только мог пожелать: изобилие без излишеств и элегантность без вычурности. Вечером, когда мой старый друг, который плотно поужинал за соседским столом, но снова заговорил о том, что пора на боковую, сделал мне знак, что пора расходиться, наш щедрый хозяин предложил мне переночевать у него, на что я прямо сказал своему старому другу, что он может идти домой и позаботиться о лошади, которую он мне подарил, но я никогда больше не переступлю порог его дома. Он ушел, посмеиваясь, а я добавил это к тому, что советник уже знал о своем обходительном соседе.

«И вот, моя дорогая матушка, я нашёл утешение, которое примирило меня со всеми моими глупостями, ибо здесь я провел целых три дня. У советника было две прелестные дочери, которые чудесно играли на клавесине; и все же, когда я впервые услышал их игру, это было печальное удовольствие, ибо они впервые прикоснулись к инструменту после смерти матери, и я видел, как по щекам их отца беззвучно катились слезы. Каждый день я пытался уехать, но каждый день меня уговаривали остаться. Перед моим отъездом советник предложил мне свой кошелек, а также лошадь и слугу, чтобы я мог добраться до дома, но от слуги я отказался и взял только гинею на дорожные расходы.

ОЛИВЕР ГОЛДСМИТ.

Глава Четвёртая

НАЧИНАЕТ ИЗУЧАТЬ ЮРИСПРУДЕНЦИЮ — НАЧИНАЕТ С НАРУШЕНИЙ — КУЗИНА ДЖЕЙН И ВАЛЕНТИНА — СЕМЕЙНЫЙ ОРАКУЛ — НАЧИНАЕТ ИЗУЧАТЬ МЕДИЦИНУ — «ХОКУС-ПОКУС» В ПАНСИОНЕ — ПРЕВРАЩЕНИЯ БАРАНЬЕЙ НОГИ — ЛОЖНЫЙ ПРИЗРАК — ЗАРИСОВКИ О ШОТЛАНДИИ — ИСПЫТАНИЯ ТОДИЗМОМ — СУМКА ПОЭТА ДЛЯ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО КОНТИНЕНТУ

Друзья Голдсмита снова посовещались о его будущем и решили, что ему стоит попробовать себя в юриспруденции. Его дядя Контарин согласился выделить необходимые средства и даже одолжил ему пятьдесят фунтов, с которыми тот отправился в Лондон, чтобы начать обучение в Темпле. К несчастью, в Дублине он познакомился с одним своим приятелем из Роскоммона, который был весьма умён и обаятелен и который заманил его в игорный дом и вскоре оставил без гроша в кармане, как в те времена, когда он ещё скакал верхом на своем грозном Фиддлбэке.

Ему было так стыдно за этот новый пример вопиющей беспечности и опрометчивости, что он ещё какое-то время оставался в Дублине, не сообщая друзьям о своем бедственном положении. Однако они узнали об этом, и его пригласили обратно в Ирландию. Щедрый дядя великодушно простил его, чего нельзя было сказать о матери, которая была уязвлена и обескуражена тем, что все её надежды на сына раз за разом терпели крах.

Брат Генри тоже начал терять терпение из-за этих постоянных неудач, случавшихся из-за его необдуманных поступков, и между ними произошла ссора, которая на какое-то время прервала их обычно тёплые отношения. Единственным домом, где бедный заблудший Голдсмит по-прежнему был желанным гостем, был пасторский дом его любящего и всепрощающего дяди. Там он беседовал о литературе с этим добрым, простодушным человеком и радовал его и его дочь своими стихами. Джейн, с которой он когда-то играл, теперь стала взрослой женщиной; их общение стало более интеллектуальным, чем раньше; они беседовали о поэзии и музыке; она играла на клавесине, а он аккомпанировал ей на флейте. Возможно, его музыка не отличалась особой художественностью, поскольку он всегда играл на слух; возможно, она была так же хороша, как и стихи, которые, если судить по следующему отрывку, были еще совсем незрелыми:

ЮНОЙ ЛЕДИ В ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА

С РИСУНКОМ В ВИДЕ СЕРДЦА

Смиренно преклоняю пред тобой Рисунок в день Святого Валентина, Вот пропуск для любви моей живой, Хоть Скромность нарекла его Картиной. Смиренно преклоняюсь перед тобой, Как птица, пусть к тебе он прилетит И на груди волнительно трепещет, Пусть сердце он найдёт в конце пути, А сердце обретёт иные вещи. И пусть игрушка мирная моя Любимой вещью станет для любимой, И не сомнутся тонкие края Того, что так легко, неуловимо. Прижми его, красавица к груди И с ним усни и пусть тебе приснится То счастье, что маячит впереди, Как белая, таинственная птица. Пусть в этом сердце обретёт он дом. И каждый вечер, отхадя ко сну, Шепчи, шепчи, шепчи мне вечно: Люби меня! Люби меня одну! Пастух мой, дорогой и бессердечный Принесенное в дар в День святого Валентина; С той стороны, где дерево росло, Как в первый раз, тогда, где птичий рай Нам с будущее открывает дверцу, Своё сокровище теперь и ты отдай И дай прижать к трепещущему сердцу.

Если эта валентинка была предназначена прекрасной Джейн и выражала нежные чувства, которые питал к ней юный поэт, то она оказалась напрасной, поскольку вскоре Джейн вышла замуж за мистера Лоудера. Однако мы полагаем, что это была всего лишь мимолётная поэтическая страсть, которая зарождается в праздности и находит выход в рифмах. Пока Оливер бренчал на волынке и сочинял стихи в доме приходского священника, его дядю Контарина навестил декан Голдсмит из Клойна — своего рода магнат в обширной, но недальновидной семейной сети, где его слово было законом и почти непреложной истиной. Этот высокопоставленный сановник счёл, что в Оливере есть задатки таланта, и предположил, что раз уж тот безуспешно пытался стать богословом и юристом, то теперь ему стоит попробовать себя в медицине.

Совет исходил из слишком влиятельного источника, чтобы его можно было проигнорировать, и было решено отправить Оливера в Эдинбург, чтобы он начал там свое обучение. Декан не только дал совет, но и, как мы полагаем, благословил его, хотя и не дал главного — денег. Таким образом благословение утратило едва ли не половину своей божественной силы.

Оливеру пришлось рассчитывать на скудные средства брата Голдсмита, его сестры (миссис Ходсон) и всегда готового помочь дяди Контарина.

Осенью 1752 года Голдсмит приехал в Эдинбург. Его первое появление в этом городе пополнило список его опрометчивых поступков и неудач. Сняв жилье наугад, он оставил там свой сундук со всеми пожитками и отправился осматривать город. Прогулявшись по улицам допоздна, он уже собрался было вернуться домой, как вдруг, к своему смущению, обнаружил, что не знает ни имени своей квартирной хозяйки, ни названия улицы, на которой он только что обрёл долгожданное жильё. К счастью, в самый разгар его нелепых метаний он встретил того самого грубияна-носильщика, который принёс его сундук и теперь стал его проводником. Он недолго пробыл в снятом жилье. Хозяйка слишком искусно владела тем «фокусом-покусником» за столом, который часто практикуется в дешёвых пансионах. Никто не умел так виртуозно превращать один и тот же кусок мяса в разные блюда. Баранья корейка её, по словам Голдсмита, могла кормить его и двух его сокурсников целую неделю.

«В один день подавали отбивную с корочкой, в другой — жареный стейк, в третий — отбивные с луковым соусом, и так далее, пока не были съедены все мясные части несчастного животного. На седьмой день из костей сварили бульон, и хозяйка смогла отдохнуть от трудов». Голдсмит относился ко всему с юмором и какое-то время забавлялся выходками своей квартирной хозяйки, которые казались ему нелепыми. Однако вскоре он познакомился с соотечественниками, с которыми учился, и переехал к ним в более приличное жильё. Теперь он посещал лекции по медицине и вступил в студенческое объединение под названием «Медицинское Общество». Как обычно, он начал с благих намерений, но, как обычно, вскоре впал в праздность, пристрастился к шумным пирушкам и перестал думать о будущем.

Эдинбург стал суровым испытанием для человека с таким темпераментом. Все только и делали, что веселились, а таверна была излюбленным местом дружеских посиделок товарищам по несчастьям. К тому же Голдсмит водил дружбу в основном с ирландскими студентами, которые всегда были готовы на безумные выходки и шалости. Среди них он был всеобщим любимцем и в некотором роде лидером благодаря своему весёлому нраву, чувству юмора, изобретательности на забавы и таланту петь ирландские песни и рассказывать ирландские истории. Его обычная беспечность в денежных вопросах давала о себе знать повсеместно. Несмотря на то, что деньги из дома поступали скудно и нерегулярно, он так и не смог приучить себя к бережливости и экономии. Часто он проигрывал все свои сбережения в карты, а иногда тратил их в порыве бескорыстной щедрости. Иногда в компании приятелей он вёл себя до нелепости расточительно, и никто не смеялся над этим так охотно, как он сам.