Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 6)

Настало время Голдсмиту подать прошение о рукоположении, и он предстал перед епископом Эльфинским для посвящения в сан. Мы уже упоминали о его главном возражении против церковной жизни — необходимости носить чёрное облачение.

Как бы странно это ни звучало, но именно одежда стала препятствием на его пути к вступлению в лоно церкви. Он всегда питал страсть к ярким цветам и любил наряжать свою крепкую, но нескладную фигурку в пёстрые одежды. И в этот торжественный день, когда, казалось бы, его облачение должно было быть подобающе строгим, он явился в ярко-красных бриджах!

Епископ отказал ему в рукоположении. Одни говорят, что причиной стало недостаточное усердие в учебе: его прогулки и шалости с Бобом Брайантоном, а также кутежи в клубе в Баллимахоне сильно мешали его несравненным богословским изысканиям. Другие приписывают отказ слухам о его проступках в колледже, которые дошли до епископа от его старого приятеля Уайлдера. Но те, кто смотрит на ситуацию более проницательным взглядом, утверждают, что главной причиной отказа стали дерзкие ярко-красные бриджи.

«Друзья мои, — говорит Голдсмит устами своего остроумного персонажа, „Человека в чёрном“, — друзья мои теперь были совершенно уверены, что я погиб, и всё же им было жаль человека, в котором не было ни капли дурного и который был так добросердечен».

Однако его дядя Контарини по-прежнему был полон доброты, хотя и не питал особых надежд на благополучный исход. Он подыскал Оливеру место попроще, и благодаря его влиянию и стараниям Оливера взяли гувернёром в семью мистера Флинна, местного джентльмена. Должность была вполне приличной: Оливер сидел за одним столом с хозяевами и участвовал в их домашних развлечениях и вечерних карточных играх. Однако ему претило раболепное отношение, и фамильярное общение с хозяевами не прибавляло ему почтительности по отношению к ним. Он обвинил одного из членов семьи в нечестной игре в карты. Последовала бурная ссора, в результате которой Оливер лишился места гувернёра. Когда ему выплатили выходное пособие, он обнаружил, что у него на руках неслыханная сумма денег. Его страсть к путешествиям и желание повидать мир тут же взяли верх. Не посвящая друзей в свои планы и намерения, он раздобыл хорошего коня и с тридцатью фунтами в кармане отправился во вторую свою вылазку в большой мир. Достойная племянница и экономка героя Ламанчи была бы не меньше удивлена и встревожена одной из тайных вылазок дона, чем мать и друзья Голдсмита, когда те узнали о его загадочном отъезде.

Прошли недели, а о нём не было ни слуху ни духу. Все боялись, что он уехал из страны в ходе очередной своей безумной авантюре, и его бедная мать была уже почти в отчаянии, когда однажды он появился на пороге её дома, почти такой же оборванный, как блудный сын на какой-нибудь классической гравюре. От его тридцати фунтов не осталось ни шиллинга, а вместо прекрасного скакуна, на котором он отправился в путь, у него был жалкий пони, которого он прозвал Скрипучкой.

Как только мать убедилась, что с ним все в порядке, она хорошенько отчитала его за опрометчивый поступок. Его братья и сестры, которые были к нему очень привязаны, вмешались и сумели смягчить её гнев. И какой бы затаённый гнев ни кипел в душе этой доброй женщины, он, без сомнения, был окончательно погашен следующим причудливым рассказом, который он сочинил в доме своего брата и отправил ей:

«Дорогая матушка, если вы присядете и спокойно выслушаете то, что я скажу, то получите ответы на все свои многочисленные вопросы. Я отправился в Корк и обменял свою лошадь, которую вы цените гораздо выше, чем Фиддлбека, на деньги, купил билет на корабль, идущий в Америку, и в то же время заплатил капитану за фрахт и все прочие расходы, связанные с моим путешествием. Но так случилось, что три недели дул встречный ветер, а вы знаете, матушка, что я не властен над стихией. К несчастью, когда ветер подул, я оказался в отъезде, и мой друг капитан даже не спросил обо мне, а отплыл с таким безразличием, словно я был на борту. Оставшееся время я провёл в городе и его окрестностях, осматривая все достопримечательности, и, как вы знаете, никто не может голодать, если у него есть деньги в кармане. Однако, когда у меня осталось всего две гинеи, я начал думать о своей дорогой матушке и друзьях, которых я оставил в Корке, и потому купил этого благородного скакуна по кличке Фиддлбек и распрощался с Корком, имея в кармане всего пять шиллингов. Конечно, этого было мало для человека и лошади, чтобы проделать путь длиной более ста миль, но я не отчаивался, потому что знал, что в дороге найду друзей. Особенно я помнил о старом верном знакомом, с которым познакомился в колледже. Он часто и настойчиво уговаривал меня провести лето у него, а жил он всего в восьми милях от Корка. Он особенно напирал на то, что мы живём совсем рядом.

«Мы насладимся прелестями города и сельской местности, — говорил он, — и ты будешь распоряжаться моей конюшней и моим кошельком».

Однако по дороге я встретил бедную женщину в слезах, которая рассказала мне, что её мужа арестовали за неуплату долга и что теперь его восемь детей будут голодать, лишившись единственного источника дохода. Я чувствовал себя как дома, ведь я был недалеко от дома моей подруги, и поэтому отдал ей половину всех своих сбережений. И, прошу прощения, матушка, разве не должен был я отдать ей вторую половину кроны, ведь то, что она получила, вряд ли ей пригодилось бы? Однако вскоре я добрался до дома моей любящей подруги, охраняемого огромным мастифом, который бросился на меня и разорвал бы в клочья, если бы не помощь женщины, чье лицо было не менее суровым, чем у собаки. Но она с большим великодушием вырвала меня из пасти этого Цербера и согласилась передать моё имя своему хозяину.

Не заставив меня долго ждать, мой старый друг, который в то время оправлялся после тяжёлого приступа болезни, спустился ко мне в ночном колпаке, халате и тапочках, сердечно обнял меня, провёл в дом и, рассказав о своем недомогании, заверил, что считает себя особенно счастливым оттого, что под его крышей находится человек, которого он любит больше всех на свете и чьё присутствие, несомненно, поспособствует его скорейшему выздоровлению. Теперь я горько сожалел о том, что не отдал бедной женщине вторую половину кроны, ведь я был уверен, что этот достойный человек с готовностью откликнется на все мои проявления человеколюбия. Я открыл ему душу, поведал обо всех своих невзгодах и признался, что у меня в кармане всего полкроны, но теперь я, словно корабль, переживший шторм, чувствую себя в безопасности в этой гостеприимной гавани. Он ничего не ответил, а лишь прошёлся по комнате, потирая руки, словно погруженный в глубокие раздумья. Я приписал это сочувствию, исходящему от его доброго сердца, и мое уважение к нему возросло, а вместе с ним и надежда на то, что его молчание не означает отказа. Я истолковал это как проявление деликатности, как будто он боялся задеть мою гордость, выражая сочувствие словами, и хотел, чтобы его благородное поведение говорило само за себя. «Было около шести часов вечера, и, поскольку я не завтракал, а настроение у меня было приподнятое, аппетит разыгрался не на шутку. Наконец в комнату вошла старуха с двумя тарелками, одной ложкой и грязной скатертью, которую она постелила на стол. Это зрелище не улучшило моего настроения, но и не уменьшило аппетита. Вскоре моя покровительница вернулась с небольшой миской саго, маленькой пиалой кислого молока, буханкой черствого чёрного хлеба и куском старого сыра, по которому ползали клещи. Мой друг извинился и сказал, что из-за болезни вынужден питаться объедками, а лучшей еды в доме нет. При этом он заметил, что молочная диета, безусловно, самая полезная для здоровья, а в восемь часов снова посоветовал мне вести размеренный образ жизни, заявив, что сам он ложится спать с ягнёнком, а встает с петухом. К этому времени я так сильно проголодался, что хотел съесть ещё кусок хлеба, но был вынужден лечь спать без ужина. Эти Лукулловы пиры, которыми я был принуждён развлекся в Великий пост, заставило меня принять решение уехать как можно скорее. Поэтому на следующее утро, когда я заговорил о своем отъезде, он не стал возражать, а, напротив, одобрил мое намерение и дал весьма мудрый совет по этому поводу.

«Конечно, — сказал он, — чем дольше ты будешь отсутствовать, тем больше огорчишь свою мать и других друзей. Возможно, они уже и так расстроены из-за этой твоей глупой затеи».

Несмотря на всё это и не надеясь смягчить столь корыстное сердце, я снова завёл разговор о своих затруднениях и спросил, как, по его мнению, я смогу проехать больше ста миль на полкроны? Я попросил одолжить мне одну гинею, заверив его, что верну долг с благодарностью.

«И вы же знаете, сэр, — сказал я, — я сделал для вас не больше того, что вы для меня».

На что он твердо ответил: «Послушайте, мистер Голдсмит, это к делу не относится. Я вернул вам всё, что вы мне одалживали, а из-за этой моей болезни у меня совсем не осталось денег. Но я тут подумал, как бы вам помочь. Продайте свою лошадь, и я дам вам другую, гораздо лучше, на которой вы сможете ездить».