Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 5)

Однажды он договорился позавтракать с приятелем по колледжу, но не пришёл. Его друг отправился к нему в комнату, постучал в дверь, и ему разрешили войти. К своему удивлению, он увидел Голдсмита в постели, по шею утопающего в перьях. Серьёзно-комичная история объясняла, в чём дело. Накануне вечером во время прогулки он встретил женщину с пятью детьми, которая умоляла его о помощи. Её муж лежал в больнице, а сама она только что приехала из деревни, была чужой и нуждалась в деньгах, чтобы прокормить своих беспомощных детей. Это было уже слишком для доброго сердца Голдсмита. Он был почти так же беден, как и она, и в кармане у него не было ни гроша, но он проводил её до ворот колледжа, отдал ей одеяла со своей кровати, чтобы укрыть её маленьких детей, и часть своей одежды, чтобы она могла продать ее и купить еды. А сам, почувствовав, что ночью ему холодно, распорол свою постель и зарылся в перину.

Наконец, 27 февраля 1749 года по старому стилю он получил степень бакалавра искусств и в последний раз покинул стены университета. Он освободился от университетских правил — от той свободы, о которой так страстно мечтают легкомысленные студенты и которая, как правило, ввергает их в пучину забот, лишений и превратностей судьбы. Он также освободился от жестокой тирании Уайлдера. Если бы его добрая и покладистая натура могла затаить обиду на прошлые обиды, он, возможно, испытал бы удовлетворение, узнав впоследствии, что бурная жизнь Уайлдера оборвалась насильственной смертью в пьяной драке.

Но Голдсмит не радовался несчастьям даже своих врагов. Теперь он вернулся к своим друзьям уже не студентом, который беззаботно проводит счастливые каникулы, а встревоженным человеком, которому отныне предстоит самому пробивать себе дорогу в жизни. По сути, у него не было законного дома, куда он мог бы вернуться. После смерти отца отцовский дом в Лиссое, где Голдсмит провёл детство, перешел к мистеру Ходсону, который женился на его сестре Кэтрин. Мать Голдсмита переехала в Баллимахон, где поселилась в небольшом доме и была вынуждена вести крайне скромный образ жизни. Старший брат Генри служил викарием и преподавал в школе в приходе своего покойного отца, живя в стесненных обстоятельствах в родовом поместье Голдсмита, в старом «доме с привидениями» в Палласе. Никто из его родственников не мог предложить ему ничего, кроме временного пристанища, да и сами они, казалось, изменились. По сути, его успехи в колледже разочаровали друзей, и они начали сомневаться в том, что он тот самый великий гений, каким они его считали. Он шутливо упоминает об этом в автобиографическом очерке «Человек в черном» из сборника «Гражданин мира».

«Первое разочарование, которое постигло моего отца, было связано с тем, что я не блистал в университете. Он тешил себя надеждой, что вскоре я займу ведущее место в литературных кругах, но был уязвлен тем, что меня совершенно не замечали и не знали. Отчасти его разочарование объяснялось тем, что он переоценил мои способности, а отчасти — моей нелюбовью к математическим рассуждениям в то время, когда мое воображение и память, еще не удовлетворенные, стремились к новым объектам, а не к размышлениям о том, что мне уже было известно. Это, однако, не нравилось моим наставникам, которые, правда, замечали, что я немного туповат, но в то же время признавали, что я очень добродушен и безобиден». [Сноска: «Гражданин мира», письмо XXVII.]

Единственным из его родственников, кто, казалось, не терял веры в него, был его дядя Контарин. Говорят, этот добрый и заботливый человек видел в нем пылкое сердце, которое нужно было направить в нужное русло, и скрытый талант, которому требовалось время, чтобы раскрыться. Эти впечатления не были полностью утрачены, несмотря на все последующие безумства и выходки. Поэтому его кошелёк и сердце, как и дом, были открыты для племянника, и после смерти отца он стал его главным советчиком и наставником. Он убеждал его готовиться к принятию духовного сана, и другие родственники поддержали этот совет. Голдсмит испытывал стойкое отвращение к церковной жизни. Одни объясняли это его щепетильностью в вопросах совести и тем, что он считал себя неподходящим по характеру и складу ума для столь священного служения; другие — его склонностью к путешествиям и желанием посетить другие страны; сам он в своей биографии «Человека в чёрном» приводит забавное возражение:

«Я считал, что необходимость носить длинный парик, когда мне больше нравился короткий, или чёрный сюртук, когда я обычно одевался в коричневое, настолько ограничивала мою свободу, что я категорически отверг это предложение».

Однако в конце концов его сомнения были развеяны, и он согласился пройти обучение, необходимое для получения сана. Ему был всего двадцать один год, и ему предстояло пройти двухлетний испытательный срок. Эти два года он вёл довольно праздный и беспорядочный образ жизни. Иногда он бывал в Лиссое, с бездумным удовольствием участвуя в сельских забавах и занятиях своего шурина, мистера Ходсона; иногда гостил у своего брата Генри в старом особняке в Палласе, помогая ему в школе. Ранний брак и отказ от честолюбивых устремлений, побудившие Генри выйти в отставку, хоть и разрушили радужные планы его отца, в конечном итоге оказались удачными. Он уже был окружен любящей семьёй, был доволен своей судьбой, его любили прихожане, и он ежедневно проявлял все свои добродетели, получая за это немедленное воздаяние. О нежной привязанности, которую питал к нему Голдсмит благодаря неизменной доброте этого замечательного брата, и о том, с какой тоской он вспоминал об этом семейном счастье в одиноких скитаниях последующих лет, мы узнаем из трогательного вступления к его поэме «Путешественник»:

Медлительный, тихий, далёкий, печальный У Шельды ленивой, у быстрого По Где б я ни скитался в тот год изначальный Но сердце моё меня к милой влекло. Для бедного сердца, не знавшего блага, Но знавшего, как добывается хлеб, От каждого сна и от каждого шага Всё более длинной сплетается цепь. Святое ли таинство или услуга, Но снова и вновь извергают уста — От благословений, венчающих друга До благословений родного гнезда. В том мире, где только чужие юдоли И каждый из нас бесприютен и наг, Где место, где можно забыться от боли, И где полыхает приветный очаг?

В этой праздной жизни Голдсмит не стремился к знаниям, а развлекался чтением всего подряд: биографий, книг о путешествиях, поэзии, романов, пьес — словом, всего, что навыдумывали всякие писаки и питало его воображение. Иногда он прогуливался по берегам реки Инни, где в последующие годы, когда он уже стал знаменитым, ему показывали его любимые места. Часто он присоединялся к деревенским забавам и научился ловко метать санки — излюбленное в Ирландии упражнение на ловкость и силу. Воспоминания об этих «полезных для здоровья забавах» мы находим в его поэме «Покинутая деревня»:

Благословляю день грядущий, Где сон мой сменится игрой, И глас веселья тешит кущи, И дух рождает молодой. И по земле лишь топот ног, Я слушать до рассвета мог.

Приятелем во всех его сельских забавах был его кузен и однокашник по колледжу Роберт Брайэнтон, с которым он время от времени гостил в Баллималви-Хаус неподалеку. Они часто совершали пешие прогулки по окрестностям, иногда рыбачили, иногда охотились на выдр в Инни. В маленькой гостинице в Баллимахоне они организовали загородный клуб, в котором Голдсмит вскоре стал непререкаемым авторитетом и главным остряком, поражая своих неграмотных товарищей своей ученостью и считаясь непревзойденным рассказчиком и сочинителем песен. Из деревенской атмосферы, царившей в гостинице в Баллимахоне, и из компании, которая там собиралась, он почерпнул кое-что для своих будущих описаний Тони Лампкина и его приятелей:

«Дик Маггинс, акцизный чиновник; Джек Слэнг, коновал; маленький Амидаб, который точит музыкальную шкатулку, и Том Твист, который крутит оловянное блюдо».

Более того, считается, что застольная песня Тони в «Три Весёлые Голубки» была не чем иным, как переделкой одной из застольных песен в Баллимахоне:

Тордл! «Ну что ж, налей-ка, братец нам, Покрепче зелья в кубки, Добавь веселья господам! Да будут «Три голубки»! Тордл! Тордл! Тордл! Сердца крепки и крепок эль, Пусть крикнет громко кто-то: «Вальдшнеп иль заяц, вот вам хмель Для горнего полёта! Тордл! Тордл! Тордл! Пусть дрофы и перепела, Горланящие утки Переорут колокола, А в ними «Три Голубки» Тордл! Тордл! Тордл!

Несмотря на все его достижения и популярность в сельской местности, друзья, говоря о нём, качали головами и пожимали плечами, а его брат Генри без всякого удовольствия отмечал его частые визиты в клуб в Баллимахоне. Однако он вышел невредимым из этого опасного испытания, в этом отношении ему повезло больше, чем его товарищу Брайантону, но он на всю жизнь сохранил любовь к клубам. Часто на протяжении своей непростой жизни он вспоминал этот период деревенских забав и беззаботных удовольствий как одно из немногих светлых пятен в своей мрачной жизни. И хотя в конце концов он стал общаться с людьми более высокого полёта, его сердце по-прежнему втайне тосковало по «ТРЁМ ВЕСЁЛЫМ ГОЛУБЯМ».

Глава Третья

ГОЛЬДСМИТ ПОЛУЧАЕТ ОТКАЗ ОТ ЕПИСКОПА — ВТОРАЯ ПОПЫТКА ПОЗНАТЬ МИР — ОТПРАВЛЯЕТСЯ В АМЕРИКУ — КОРАБЛЬ УХОДИТ БЕЗ НЕГО — ВОЗВРАЩЕНИЕ НА «ФИДЛ-БЭК» — ГОСТИНИЧНЫЙ ДРУГ — СОВЕТНИК