Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 4)

Голдсмит с величайшим отвращением поступил в колледж на эту должность. Его застенчивая и чувствительная натура страдала от того, что он был обречен занимать подчиненное положение среди своих весёлых и богатых сокурсников, и временами он впадал в уныние и становился подавленным. Воспоминания об этих первых унижениях побудили его впоследствии отговаривать своего брата Генри, священника, от идеи отправить сына в колледж на таких же условиях.

«Если у него есть амбиции, сильные страсти и обостренное чувство презрения, не отправляйте его туда, если только у вас нет для него другого занятия, кроме вашего собственного».

В довершение всех бед его непосредственный наставник в колледже, преподобный Тикер Уайлдер, был человеком вспыльчивым и капризным, с диаметрально противоположными вкусами. Наставник увлекался точными науками, а Голдсмит — классикой. Уайлдер пытался навязать студенту свои излюбленные предметы, прибегая к грубым методам, продиктованным его собственной резкой и необузданной натурой.

Он оскорблял Голдсмита в присутствии всего класса, называя его невежественным и глупым, высмеивал его за неуклюжесть и некрасивость, а порой в порыве гнева даже поднимал на него руку. В результате пассивное неприятие переросло в стойкую неприязнь. Голдсмит открыто выражал свое презрение к математике и неприязнь к этике и логике, и эти предубеждения остались с ним на всю жизнь. Математику он всегда считал наукой, доступной даже самым недалеким умам.

Более вероятной причиной его неприязни к серьёзным наукам была природная лень и любовь к застольям.

«Я с детства любил веселье, хорошее настроение и даже иногда шутки», — говорил он. Он хорошо пел, был приятным собеседником и не мог устоять перед соблазном повеселиться в компании. Он пытался убедить себя, что учёность и скука идут рука об руку и что гениальность не должна быть обузой. Даже в зрелом возрасте, когда осознание собственных недостатков должно было убедить его в важности усердной учёбы в юности, он пренебрежительно отзывался о привилегиях, которые даёт учёная степень.

«Юноша, — говорил он, — чьи страсти в юности недостаточно сильны, чтобы увести его с пути науки, предначертанного наставниками, а не его собственными склонностями, благодаря упорству в течение четырёх или пяти лет, вероятно, получит все преимущества и почести, которые может дать ему колледж. Я бы сравнил человека, чья юность прошла в спокойствии бесстрастного благоразумия, с напитками, которые никогда не бродят и, следовательно, всегда остаются мутными».

Смерть его достойного отца, случившаяся в начале 1747 года, сильно осложнила жизнь Голдсмита в колледже. Его мать едва сводила концы с концами, чтобы прокормить семью, и не могла высылать ему деньги. Поэтому ему пришлось бы бросить колледж, если бы не периодические пожертвования друзей, главным из которых был его щедрый и добросердечный дядя Контарин. Однако эти средства поступали так нерегулярно и в таких небольших количествах, что в промежутках между ними он оказывался в крайне затруднительном положении. У него было два однокурсника, у которых он время от времени занимал небольшие суммы: один из них был его школьным товарищем по имени Битти, а другой — кузен и любимец, с которым он часто устраивал шалости, Роберт (или, скорее, Боб) Брайантон из Баллималви-Хаус, что неподалёку от Баллимахона. Когда эти случайные поступления прекратились, ему не раз приходилось закладывать свои книги, чтобы раздобыть денег на самое необходимое. Временами он впадал в уныние, но, как он сам говорил, у него был «дар надеяться», который вскоре помогал ему взять себя в руки. Тогда он начал зарабатывать на жизнь поэзией, сочиняя уличные баллады, которые продавал по пять шиллингов за штуку в лавке, торговавшей подобными литературными безделушками. Он питал авторскую привязанность к этим никому не известным творениям и, как нам рассказывают, по ночам в одиночестве бродил по улицам, чтобы послушать, как их поют, прислушивался к комментариям и критике прохожих и наблюдал за тем, как публика реагирует на каждое из них.

Эдмунд Бёрк учился в колледже вместе с Голдсмитом. Ни государственный деятель, ни поэт не подавали особых надежд на будущую славу, хотя Бёрк, безусловно, превосходил своего сокурсника в усердии и прилежании и проявлял больше склонности к самосовершенствованию, участвуя вместе с другими студентами в дискуссионном клубе, где они обсуждали литературные темы и упражнялись в сочинительстве. Голдсмит, возможно, тоже состоял в этом клубе, но предпочитал проводить время в компании весёлых и беззаботных шалопаев. Однажды он оказался замешан в истории, из-за которой его чуть не исключили. В колледж пришло известие о том, что один из студентов попал в руки судебных приставов. Это было оскорблением, в котором каждый студент колледжа чувствовал свою причастность. Несколько студентов схватились за оружие и ринулись в бой во главе с безрассудным парнем по прозвищу Висельник Уолш, известным своей склонностью к проказам и любовью к шумным вечеринкам. Оплот судебного пристава был взят штурмом, студент освобожден, а провинившийся ломовой извозчик препровожден в колледж, где, не имея насоса, чтобы утопить его, они удовлетворили требования университетского устава, окунув его в старую, ржавую цистерну.

Воодушевлённый этой блестящей победой, Гэллоуз Уолш обратился к своим сторонникам с пламенной речью, в которой предложил взломать Ньюгейтскую тюрьму, или «Черного Пса», как её называли, и устроить всеобщее освобождение узников. В ответ раздались одобрительные возгласы, и толпа безрассудных юнцов двинулась вперёд, твёрдо вознамерившись положить конец тирании закона. К ним присоединилась городская чернь, и они напали на тюрьму с истинно ирландской стремительностью и безрассудством, хотя у них и не было пушек, чтобы разрушить её каменные стены. Несколько выстрелов из тюрьмы привели их в чувство, и они поспешно отступили, потеряв двух горожан убитыми и нескольких ранеными.

В университете провели тщательный разбор этого инцидента. Четверо студентов, которые были зачинщиками, были отчислены; ещё четверо, принимавших активное участие в потасовке, получили публичное предупреждение; среди них был и незадачливый Голдсмит. Чтобы загладить этот позор, он в течение месяца получил одну из второстепенных премий колледжа. Правда, это была одна из самых незначительных премий, денежная ценность которой составляла всего тридцать шиллингов, но это было первое отличие, которого он добился за все время учебы в колледже. Такой успех и внезапное обогащение вскружили голову нашему бедному студенту. Он тут же устроил в своей комнате ужин и танцы для нескольких молодых людей обоего пола из города, что было прямым нарушением правил колледжа. Непривычные звуки скрипки достигли ушей неумолимого Уайлдера. Он бросился к месту нечестивого празднества, подверг «отца торжества» телесному наказанию и выставил изумленных гостей за дверь.

Это стало последней каплей унижения для бедного Голдсмита. Он чувствовал себя униженным и в колледже, и за его пределами. Он боялся насмешек со стороны однокурсников из-за нелепого завершения своей оргии и стыдился встречаться со своими знакомыми в городе после унизительного наказания, которому его подвергли в их присутствии, и после их собственного позорного исключения из колледжа. Но больше всего он не мог больше выносить оскорбительную тиранию Уайлдера. Поэтому он решил покинуть не только колледж, но и родную страну и уехать в какую-нибудь далёкую страну, чтобы забыть о том, что считал своим непоправимым позором.

Он продал свои книги и одежду и на следующий же день вышел за ворота колледжа, намереваясь сесть на корабль в Корке и отправиться — он и сам не знал куда — в Америку или в какую-нибудь другую страну за морем. Однако с присущей ему беспечной неосмотрительностью он задержался в Дублине, пока у него не осталось ни гроша. С этой пустотой в кармане он и отправился в путь. Целых три дня он питался одним шиллингом; когда деньги закончились, он снял с себя кое-что из одежды и, оставшись почти нагим, двадцать четыре часа ничего не ел. Он даже заявил, что горсть серого гороха, подаренная ему девушкой на поминках, была одним из самых вкусных блюд, которые он когда-либо пробовал. Голод, усталость и нищета сломили его дух и усмирили гнев. Он с радостью повернул бы назад, если бы это помогло ему хоть немного потешить уязвленную гордость. В отчаянии он рассказал брату Генри о своих злоключениях и о безрассудном поступке, на который решился. Любящий брат поспешил ему на помощь, снабдил его деньгами и одеждой, успокоил ласковыми словами, убедил вернуться в колледж и добился относительного примирения между ним и Уайлдером. После этой рискованной вылазки в мир он проучился в университете еще почти два года, время от времени демонстрируя свой талант в переводах с классических языков. За один из них он получил премию, присуждаемую только за выдающиеся литературные достижения. Тем не менее в колледже он не добился особых успехов, а его природное нежелание учиться усугублялось суровым отношением со стороны преподавателя. Среди историй, которые рассказывали о Голдсмите в колледже, есть одна, демонстрирующая его непосредственную, но необдуманную и зачастую причудливую щедрость, которая на протяжении всей жизни была одной из самых эксцентричных, но в то же время привлекательных черт его характера.