Вашингтон Ирвинг – Оливер Голдсмит. Биография (страница 2)

«Поскольку его состояние было невелико, он жил в меру своих возможностей; у него не было намерения оставлять своим детям деньги, потому что это был мусор; он решил, что они должны получить образование, ибо образование, как он часто замечал, лучше серебра или золота. С этой целью он взялся сам обучать нас и заботился как о формировании нашей нравственности, так и о том, чтобы улучшить наше понимание. Нам говорили, что всеобщая благожелательность — это то, что изначально скрепляло общество; нас учили относиться ко всем нуждам человечества как к своим собственным; относиться к человеческому лицу как к божественному с любовью и уважением; он превратил нас в простые машины, вызывающие жалость, и сделал нас неспособными противостоять малейшему импульсу, исходящему от кого бы то ни было, будь то реальное или вымышленное бедствие. Одним словом, нас в совершенстве обучили искусству раздавать тысячи, прежде чем мы научились заработать хотя бы фартинг». В «Заброшенной деревне» у нас есть ещё одна гравюра его отца и отцовского очага.:

«Его дом был известен всему бродячему бомонду, он упрекал их за скитания, но облегчал их боль; давно запомнившийся нищий, чья борода, опускаясь, касалась его старческой груди был его гостем, разорившийся мот, утративший былой гордый вид, стоило ему утверждать, что у него есть родня, как его притязания были удовлетворены; раненый солдат, которому любезно предложили остаться, сидел у его очага и болтал всю ночь напролёт, рассказывая свои байки; плакал над своими ранами или рассказывал о пережитых горестях; опирался на костыль и показывал, как завоёвывал поля былых сражений. Довольный своими гостями, добрый человек оживлялся и совсем забывал об их пороках, когда они горевали; не обращая внимания на их достоинства и недостатки, он проникся к ним жалостью ещё до того, как они становились его подопечными.

Семья достойного пастора состояла из пяти сыновей и трёх дочерей. Генри, старший сын, был гордостью и надеждой отца, и тот не жалел скудных средств, чтобы дать ему образование и обеспечить блестящую карьеру. Оливер был вторым сыном и был на семь лет младше Генри, который был его наставником и защитником в детстве и к которому он был очень привязан на протяжении всей жизни. Обучение Оливера началось, когда ему было около трёх лет. То есть он попал под опеку одной из тех добрых старых женщин, которые есть в каждой деревне и которые собирают под своё крыло всех окрестных детей, как наседка — птенцов, чтобы научить их грамоте и уберечь от беды. Миссис Элизабет Делап, а именно так её звали, процветала в этом качестве более пятидесяти лет, и в свои преклонные годы, когда ей было почти девяносто, она гордилась тем, что именно она первой дала в руки Голдсмиту книгу (несомненно, букварь). Судя по всему, это не принесло ему особой пользы, потому что, по её признанию, он был одним из самых бестолковых мальчиков, с которыми ей доводилось иметь дело, и порой она сомневалась, что из него вообще что-то выйдет. Это обычная история с детьми, наделёнными богатым воображением, которых легко отвлечь от сухих абстракций начального обучения красочными образами.

В шесть лет он попал в руки деревенского учителя, некоего Томаса (или, как его обычно и непочтительно называли, Пэдди) Бирна, превосходного наставника для поэта. Он получил педагогическое образование, но поступил на военную службу, служил за границей во время войн времен правления королевы Анны и дослужился до звания квартирмейстера в одном из полков в Испании. После заключения мира, когда ему больше не нужно было упражняться в фехтовании, он снова взялся за розги и муштровал деревенских мальчишек в Лиссое. Считается, что Голдсмит имел в виду его и его школу в следующем отрывке из поэмы «Покинутая деревня»:

«Вон там, у покосившегося забора, что тянется вдоль дороги,

В зарослях цветущего дрока, что так и не зацвел,

Там, в своем шумном особняке, где он привык повелевать,

Деревенский учитель преподавал в своей маленькой школе.

Он был суровым человеком, и вид у него был суровый.

Я хорошо его знал, и каждый прогульщик знал его.

Те, кто предчувствовал беду, научились по его утреннему лицу

Предсказывать несчастья, которые случатся в этот день.

Они смеялись с притворным весельем

Над всеми его шутками, а шутил он много.

Все прекрасно слышали, как шепот, кружась, Передавал мрачные вести, когда он хмурился: Но он был добр, а если и суров в чем-то,

То лишь в своей любви к учению;

Вся деревня знала, как много он знает,

Все были уверены, что он умеет писать и считать;

Он мог измерять земли, предсказывать приливы и отливы,

И даже поговаривали, что он умеет определять погоду:

В спорах священник тоже не знал себе равных, И даже побежденный, он продолжал спорить; Его длинные ученые речи, произносимые громоподобным голосом,

Приводили в изумление деревенских зевак, толпившихся вокруг.

Они все смотрели на него, и изумление их росло,

Ведь в этой маленькой голове умещалось столько знаний.

В характере Бирна есть несколько причудливых черт, не упомянутых в этом наброске. Он любил рассказывать о своих скитаниях по чужим землям и привёз с собой с войны множество историй о походах, в которых сам был главным героем и которыми потчевал своих изумлённых учеников вместо того, чтобы учить их урокам. Эти рассказы о путешествиях произвели сильное впечатление на живое воображение Голдсмита и пробудили в нем непреодолимую страсть к странствиям и приключениям. Кроме того, Бирн был романтиком и чрезвычайно суеверным человеком. Он хорошо разбирался в ирландских поверьях о феях и безоговорочно верил в них. Под его руководством Голдсмит вскоре стал почти таким же знатоком фольклора и нравов фей и гоблинов.

От этой бесполезной области знаний он легко перешёл к изучению историй о разбойниках, пиратах, контрабандистах и прочих ирландских плутах и грабителях. Словом, всё, что отдавало романтикой, сказками и приключениями, было близко его поэтическому уму и быстро пустило в нём корни, но медлительные ростки полезных знаний часто оказывались затоптаны, если не задавлены, сорняками его живого воображения. Ещё одной чертой его чудаковатого наставника Бирна была склонность к поэзии, и эту черту перенял его ученик. Ещё до того, как ему исполнилось восемь лет, Голдсмит пристрастился писать стихи на маленьких клочках бумаги, которые потом бросал в огонь. Однако несколько этих пророческих листков были спасены от пламени и переданы его матери. Добрая женщина прочла их с материнской радостью и сразу поняла, что её сын — гений и поэт. С тех пор она стала уговаривать мужа дать мальчику образование, соответствующее его талантам. Этот достойный человек и так был стеснён в средствах из-за расходов на обучение своего старшего сына Генри и собирался обучить ремеслу второго сына, но мать и слышать об этом не хотела. Как обычно, её влияние возобладало, и Оливер, вместо того чтобы освоить какое-нибудь скромное, но весёлое и прибыльное ремесло, посвятил себя бедности и музе. Из-за тяжёлой формы оспы его забрали от наставника Бирна, который рассказывал ему истории. Болезнь едва не привела к летальному исходу, и на лице мальчика на всю жизнь остались оспины. После выздоровления он был передан на попечение преподобного мистера Гриффина, школьного учителя из Элфина в Роскоммоне, и поселился в доме своего дяди, Джона Голдсмита, эсквайра, в Баллиотере, неподалеку от Элфина.

Теперь он приступил к более углубленному изучению наук, но особых успехов не добился. Тем не менее беззаботность и легкость в общении, забавная эксцентричность в манерах и присущее ему спокойное и своеобразное чувство юмора сделали его всеобщим любимцем, а один незначительный случай вскоре убедил семью его дяди согласиться с мнением его матери о его таланте. В доме его дяди собралось много молодежи, чтобы потанцевать. Один из гостей по имени Каммингс играл на скрипке. В какой-то момент Оливер пустился в пляс. Его невысокая и неуклюжая фигура, а также лицо, покрытое оспинами и обесцвеченное после перенесенной оспы, показались музыканту смешными, и он подшутил над Оливером, назвав его своим маленьким Эзопом. Голдсмита задела эта шутка, и он, резко остановившись, воскликнул:

«Наш глашатай провозгласил следующее изречение, Посмотрите, как танцует Эзоп и как играет его обезьянка».

Для девятилетнего мальчика это было великолепное остроумное замечание, и Оливер сразу же стал душой компании и всеобщим любимцем в семье. Все жалели, что он не может получить такое же образование, как его старший брат Генри, которого отправили в университет. Поскольку отец не мог себе этого позволить, несколько родственников Оливера, поддавшись уговорам его матери, согласились помочь с расходами. Большую часть расходов взял на себя его дядя, преподобный Томас Контарин. Этот достойный человек учился в колледже вместе с епископом Беркли и был человеком среднего достатка, занимая приход в Каррик-он-Шеннон. Он женился на сестре отца Голдсмита, но овдовел и воспитывал единственную дочь по имени Джейн. Контарин был добросердечным человеком и проявлял щедрость, не соответствующую его доходам. Он с детства благоволил к Голдсмиту, его дом был открыт для него во время каникул, его дочь Джейн, которая была на два года старше поэта, была его первой подругой по играм, а дядя Контарин до конца жизни оставался одним из его самых верных, преданных и щедрых друзей.