Варвольфус – Инокровец: Последняя воля Белой Луны (страница 5)
– Они поплатятся за то, что совершили. Эти подлые чудовища будут молить меня о пощаде, – гневно пробурчал себе под нос Джон, а затем, переведя затуманенный взор на уходящих долой из деревни Темных, бросился следом, расталкивая толпу плечами.
Рыдающая толпа отдавалась горечи и трауру, рыдая и проклиная этот мрачный день и бездушных Темных. Именно поэтому они не сразу поняли, что произошло, а когда до них все же дошло, что задумал Джон, было уже поздно. Крестьяне пытаются окликнуть бесстрашного парня – "Джон, вернись! Убьют!" – но тот уже был достаточно далеко от них, и никто уже не мог его остановить. Люди прекрасно знали, что не стоит шутить с солдатами Владыки, ведь те даже за косой взгляд могли убить прохожего, а тут на них бросаются с мечом. В лучшем случае, солдаты убьют парня и уйдут, в худшем – вся деревня может поплатиться за его необдуманный поступок – сожжение, виселицы, новая дань кровью.
Охваченный слепой жаждой мести и совершенно не думая ни о каких последствиях, которые последуют за его поступком, потерявший все, юноша мчался что есть мочи за облаченными в прочный металл убийцами. Темные отошли на достаточное расстояние и, к счастью, не слышали криков местных, брошенных в адрес парня, из-за шума леса, ветра и своего лязгающих доспехов – у Джона оставался элемент неожиданности. В это же самое время солдаты шли и хохотали, довольствуясь содеянным, перебрасываясь грубыми шутками: "Старуха кровью истекла, как свинья!" – и даже не подозревали, что их ждет впереди.
Разъяренный парень с разбегу налетел на одного из совершенно неподозревающих солдат и вонзил тому свой ржавый меч прямо в спину. Лезвие прошло прямо промеж двух металлических пластин брони, вскочив в уязвимый сустав, и пронзило жизненно важные органы, буквально разорвав их из-за множественных сколов на лезвии – ржавчина и зазубрины сделали оружие импровизированной пилой. Этот удар был очень точен, словно был совершен опытным воином, но юноша конечно же таким не являлся – ему просто очень повезло, как вчера с идеальным выстрелом в сердце кабана.
Солдат тяжело прохрипел, булькая кровью из пробитых легких, так и не успев понять, что произошло. Его крепкое тело, облаченное в прочный железный доспех, повалилось на землю, звонко брякнув о каменистую дорогу – наплечники застучали по камням, шлем откатился в траву. Второй Темный обернулся на звон упавшего товарища и, увидев, что произошло, рассвирепел, лицо под забралом исказилось яростью.
– Ах ты, грязная деревенщина! – заскрипел грозный голос ошарашенного бойца, полный животной злобы. – Да как ты смеешь атаковать приближенных Владыки! – выхватив свой меч из ножен, гневно лязгнул он, клинок сверкнул рунами. – За это ты и вся твоя деревня подохнете как собаки!
Разгневанный Темный в ту же секунду бросился на парня, нанося яростные удары сверху вниз. Джон, так и не сумев достать из тела убитого свой меч – лезвие заклинило в ребрах и костях – был вынужден уйти в сторону, уклоняясь от первого выпада. Каким-то невероятным образом парень ловко уклонялся от яростных атак солдата, летящих одна за другой – пригнулся под горизонтальным взмахом, отпрыгнул от тычка, увернулся от рубящего удара. Движения были кошачьими, грациозными, невероятными для деревенского охотника.
Выждав момент, когда Темный чуть переставил ногу и потерял равновесие, парень вновь бросился к убитому и схватил принадлежавший тому меч – тяжелый, черный, с рукоятью, обмотанной кожей, принял бой в стойке, которую учила Оливия.
Раздался лязг и звон стали. Блокируя вражеские атаки, несущиеся на него с немалой силой, Джон едва сдерживал этот напор – Темный бил как кузнечный молот. Силы у врага было хоть отбавляй, доспехи делали его машиной смерти. Руки парня начинали сдавать – по ним пробегала жуткая дрожь, исходящая от непривычной вибрации, источником которой было столкновение двух металлических лезвий, встречающихся с непостижимой силой. Пот заливал глаза, мышцы горели молочной кислотой. Усталость стремительно накапливалась и вот – Джон пропустил первый удар, разрезавший левый бок от ребер до бедра!
Одежда парня обагрилась от хлынувшей из раны крови, алая струя потекла по штанине, капая в грязь. Боль должна была ослепить, но… Неожиданно Джон почувствовал прилив сил, дарованный ему приумноженным гневом за смерть матери. Рана в боку перестала жечь – он ее не чувствовал. Время вокруг него будто сильно замедлилось – удары Темного стали предсказуемыми, как движения улитки. Он ловко парировал удары противника – блок, отвод, шаг назад – а уже через несколько мгновений солдат, убивший Оливию, лишился своей темной головы, и его металлическая черепушка оказалась прямо у ног юноши. Глаза шлема – яркие, сияющие красным светом, как раскаленные угли – потухли как свеча, зрачки закатились. Джон запнул эту голову в огромные соседние кусты ежевики, где она исчезла с хрустом веток и шорохом листьев.
Через несколько секунд, придя в себя, Джон почувствовал боль от полученной раны – бок пылал огнем, кровь текла ручьем, ноги подкашивались. Но ему было не до нее – тут же помчался к своей матери в надежде, что ей помогли и все хорошо. Пока он бежал обратно через площадь, спотыкаясь о камни, тяжело дыша, он проигрывал в голове свой первый бой и не понимал, как ему удалось справиться с двумя хорошо обученными солдатами, ведь он никогда раньше не сражался с настоящими людьми, а только тренировался на соломенных чучелах во дворе, махал палкой с Крисом или стрелял по мишеням из лука… Но сейчас эти мысли были не важны – в эту секунду нужно было думать только о жизни своей мамы, самого близкого человека в своей жизни.
Джон впопыхах подбежал к ней и отбросив собравшихся людей – старосту, соседок, плачущих женщин – плечом и локтем, упал возле нее на колени в лужу крови.
– Мама, ты жива? Господи, прошу, не умирай! – голосом, полным боли, умолял парень, касаясь ее холодеющей руки.
Он смотрел на ее потускневшие голубые глаза и побледневшую от кровоизлияния кожу, словно выточенную из воска, а затем приник к ее седовласой голове, пропитанной кровью и грязью. Его серо-голубые глаза заливались слезами, катящимися по щекам, а сердце обливалось кровью и ненавистью к Темным, чьи доспехи все еще блестели в памяти.
– Мам, прости меня. Я… я не успел, только если бы я пришел раньше…
Она была мертва, Джон понимал это – грудь не вздымалась, глаза остекленели, губы посинели. Но почему-то надеялся на какое-то чудо, которого все никак не происходило. Спустя пару минут он закрыл ей глаза дрожащими пальцами – морщинки Оливии разгладились, лицо стало спокойным, юным, как в молодости. Он понимал, что ее душа уже ушла в лучший мир, где не было войн и проблем, в мир, где ее душа наконец могла найти покой.
Джон рыдал, не скрывая чувств, ведь мама для него была единственным родным человеком. Оливия вырастила и воспитала его, научила стрелять из лука – часами в лесу, тыкая в стволы и птиц… владеть мечом – стойка, замах, блок на палках… охотиться – читать следы, ставить силки, разделывать тушу… разбираться в травах и ягодах – ромашка от живота, зверобой от ран, брусника от жара… а также обучила грамоте – читать старые свитки у очага, писать буквы на коре березы. А теперь ее не стало…
Толпа с горечью смотрела на происходящее, многие плакали, так как им было больно смотреть на это – парень над телом матери, как над соломенной куклой. Рядом с Оливией лежало и второе тело, принадлежавшее мужчине лет тридцати. Он погиб мгновенно от коварного меча Темного и даже не успел ничего почувствовать – глаза широко раскрыты в удивлении, шея перерублена до позвонков. У него осталось двое детей, о которых теперь было некому заботиться.
Именно так, впервые за многие годы, Чистая потеряла двух хороших людей. Этот день стал для жителей днем смерти и памяти о том, что несмотря на их отдаленность от всего мира, зло все равно рядом – Темные дошли до последней глуши, и теперь нет безопасных мест. Воздух пропитался запахом крови, плач эхом разносился по лесу, солнце скрылось за тучами…
Джон сидел за грубоструганым дубовым столом на кухне, уставившись в пустую глиняную кружку, из которой по утрам пила чай мать Оливия. Руки бессильно лежали на столешнице, пальцы нервно теребили край потертой скатерти. Он отдавался воспоминаниям и не мог поверить, что матери больше нет – позавчера она еще улыбалась, ставя перед ним эскалоп, а сегодня ее тело лежит в соседней комнате. Проигрывал в голове все самое хорошее: как она учила его натягивать тетиву лука… как делила хлеб в голодную зиму… как пела колыбельные, когда он болел. И вчерашний ужас – кровь на площади, ее тускнеющие голубые глаза.
После всего случившегося он взял на руки ее бездыханное тело – холодное, легкое, как перышко – и принес в дом, уложив в ее комнате на постель, где простыни еще хранили запах трав и сала. Там она и лежала в данный момент, укрытая белой простыней, сшитой ее же руками, ожидая похорон. Могила была вырыта собственноручно Джоном еще вчера – с полудня до заката он копал под старой яблоней в саду, где Оливия проводила огромную часть времени: сажала цветы, сушила травы, рассказывала ему сказки. Мокрая земля липла к лопате, пот заливал глаза, но он не останавливался – это было последнее, что он мог для нее сделать. Земля в саду пахла ее любимыми ромашками и мятой.