Варвара Андреевская – Записки куклы (страница 9)
«Маленькой девочке не следует отходить от дому», — повторяла она каждый раз, как видела наши сборы, но я не хотела с нею согласиться и с каждым разом все дальше и все дальше углублялась в парк, где было столько разных красных полевых цветов, столько прекрасных птичек, бабочек…
Забравшись однажды уже слишком далеко, я почувствовала, что мне делается страшно, и хотела воротиться, как вдруг из-за угла показался какой-то человек с длинными черными волосами, он нес на плечах шарманку17 и кожаный ящик.
«Здравствуй, девочка, — сказал он, взглянув на меня исподлобья. — Куда пробираешься?»
Я задрожала от страха и не могла ничего ответить.
«Какая у тебя прекрасная кукла, — продолжал, между тем, незнакомец, — она как раз подходит под пару моему китайцу…»
С этими словами он спустил на землю шарманку, открыл ящик и начал показывать мне находившихся там кукол, которые были одеты китайцами, испанцами, итальянцами.
При виде кукол я ободрилась, сделала шаг вперед и даже решилась заговорить.
«К чему вы носите с собою столько кукол?» — спросила я черноволосого человека, который вместо ответа сначала молча рассадил своих кукол на деревянную жердочку, а потом принялся вертеть ручку шарманки, дергая в то же самое время шнурок, который был привязан к рукам и ногам кукол; куклы начали поворачивать головы, махать руками, подпрыгивать…
«Вот для чего, — снова заговорил незнакомец, — они людей потешают, а люди мне за это деньги дают. Да, твоя кукла как раз подходит под рост моему китайцу, который не имеет пары и потому должен лежать в бездействии, — продолжал он после минутного молчания. — Дай-ка мне ее сюда».
Полагая, что шарманщик хочет ближе взглянуть на куклу и потом, конечно, вернуть обратно, я поспешила вынуть ее из колясочки, чтобы передать ему.
Но каков был мой ужас, каково отчаяние, когда я вдруг увидела, что он укладывает мою дорогую Додо в свой ящик.
«Что вы делаете? — вскричала я, не помня себя от волнения. — Отдайте мне Додо назад!
«Как бы не так!» — отозвался незнакомец и, грубо оттолкнув меня прочь, в один миг закинул за плечи шарманку и скрылся из виду.
Я стояла точно громом пораженная, ничего не могла сообразить, мысли путались, голова кружилась, ноги подкашивались…
«Додо, Додо!» — кричала я с отчаянием, ломая руки, но ответа на мой крик, конечно, не последовало.
Печально склонив голову и обливаясь слезами, я бросилась бежать по направлению к дому, где все рассказала родителям.
Мама принялась меня утешать, а отец до того возмутился поступком дерзкого шарманщика, что немедленно отправился заявить полиции.
Начальник полиции был нашим хорошим знакомым; выслушав отца, он, не теряя ни минуты, приступил к розыскам. Вора скоро поймали…
— Вора! — прервала Луиза, схватив за руку лазаретную даму. — Вы говорите «вора»! Разве можно назвать вором того, кто взял такую ничтожную вещь, как кукла?
— Это все равно: раз человек решился взять малое, то не остановится и перед многим.
Луиза нервно вздрогнула, глаза ее наполнились слезами, на лице выразилось волнение. Лазаретная дама смотрела на нее с удивлением.
— Вором! Вы называете его вором, это ужасно! — вскричала больная.
— Но, дитя мое, я, право, не могу понять, почему это вас так волнует?
— Что же потом с ним сталось? Расскажите, расскажите до конца! — умоляла Луиза, не отвечая на вопрос собеседницы.
— Его посадили в тюрьму.
— В тюрьму! О, Боже, какой срам! Какой ужас! Значит, и меня ожидает то же самое!
— Она бредит, — прошептала тогда Агата, прикоснувшись к разгоряченному лбу Луизы, — надо переменить компресс и сию минуту дать знать доктору.
— Ничего не надо, ни компресса, ни доктора, я здорова совершенно, говорю сознательно… — и не отпуская от себя Агату, Луиза чистосердечно созналась, каким образом сама несколько времени тому назад украла меня у Сонечки.
— Помогите, ради Бога, помогите отослать куклу той девочке, которой она принадлежит, вы ведь знаете ее фамилию, — сказала она в заключение.
— Знаю, она теперь на минеральных водах, неподалеку отсюда, ее зовут Сонечкой.
— Вы можете передать ей куклу?
— С большим удовольствием, когда вам будет угодно.
— О, благодарю, благодарю бесконечно!
И бросившись на шею лазаретной даме, Луиза принялась умолять ее отвезти меня не позже сегодняшнего вечера.
Лазаретная дама, конечно, согласилась.
Тогда Луиза потребовала бумагу и, с трудом подсев к столику, поспешно написала следующее:
«Если бы вы могли понять, дорогая Сонечка, как тяжело мне сознаться перед вами в моем ужасном поступке! Но молчать дольше я не в силах!
Знайте, что ваша прелестная Милочка украдена мною. Решившись на такой поступок, мне не пришло в голову хорошенько его обдумать и обсудить.
Сегодня же, благодаря одной счастливой случайности, я поняла все!
О, как стыдно мне перед вами, как стыдно перед Богом, как стыдно перед Ангелом Хранителем, который знает все, что мы здесь делаем…
Простите, умоляю, простите и позвольте возвратить вам Милочку, с просьбою забыть о гадкой, противной Луизе».
Когда письмо было готово, Луиза прочла его вслух, затем завернула меня в бумагу, перевязала веревочкой и снова принялась упрашивать лазаретную даму отправиться в путь как можно скорее.
Глава десятая
Опять у Сони
Прочитав привезенное лазаретною дамою письмо, Соня бесконечно обрадовалась.
Обо мне уже и говорить нечего, я так и впилась в нее глазами, и если бы только могла разговаривать, то передала бы ей все мельчайшие подробности моего пребывания в пансионе.
Чем больше я всматривалась в мою дорогую Соню, тем больше и больше замечала, что миловидное личико ее и вообще она вся сама за время нашей разлуки очень изменилась и даже как будто выросла: ее прекрасные белокурые волосы не спадали больше длинными локонами на плечи, а были заплетены в косу, вместо того, чтобы резвиться да бесцельно бегать по комнатам, как прежде, она теперь почти постоянно ходила тихо, плавно, как ходят взрослые, большую половину дня употребляла на полезные занятия, то есть на уроки и на рукоделия, со мною занималась изредка, урывочками, и больше по праздникам.
Но так как я видела и сознавала, что все это не мешало ей любить меня по-прежнему, то мирилась с настоящим своим положением и все-таки не желала в будущем ничего лучшего.
Недели две спустя после моего возвращения мать Сони объявила, что мы на днях уезжаем обратно в Россию.
Я очень радовалась предстоящему путешествию, надеясь, что, очутившись в вагоне, Соня начнет, по примеру прошлого, нянчиться со мною, но, к великому сожалению, этого не случилось.
Уложить меня в чемодан она, впрочем, не позволила, а посадила рядом с собою в купе, где, скромно приютившись на диване, я могла свободно наблюдать за всем тем, что делалось и говорилось около.
Соня пристально смотрела на мать, которая выглядела печальною, и от времени до времени как будто плакала.
— Мамочка, успокойся, — заговорила, наконец, девочка, ласкаясь, к ней, — может быть, все уладится, папа напишет тебе, что наши дела поправились, и мы опять заживем по-старому…
— Нет, дорогая, едва ли это будет, — отозвалась мама, — предчувствие мне подсказывает, что хорошего ждать нечего…
«Так вот отчего Соня такая печальная, — подумала я, — теперь понятно, ей не до меня, она жалеет свою маму, у них в доме должно быть приключилось что-нибудь неладное. Соня хорошая, добрая девочка, сердиться на нее не следует».
И я стала еще внимательнее вслушиваться в разговор Сони с матерью. Оказалось, что отец Сони давно уже писал, что денежные дела их плохи, и Марья Николаевна — так звали мать Сони — очень огорчалась этим. Соня всеми силами старалась ее успокоить и не хотела ложиться спать до тех пор, пока она не заснула.
На следующее утро мы приехали в Петербург. На вокзале нас встретил экипаж, в котором мы благополучно добрались до нашей квартиры.
Разборка вещей и устройство комнат несколько заняли бедную Марью Николаевну, она как будто успокоилась, но спокойствие ее, однако, продолжалось недолго.
Войдя однажды в столовую, Соня застала ее в горьких слезах, — перед нею лежало распечатанное письмо.
— Мама, голубушка, ты плачешь? Что случилось? — спросила девочка, бросившись на шею матери, и принялась упрашивать сказать все откровенно: — Это письмо от папы? — продолжала девочка. — Я знаю его почерк, скажи, ради Бога, что он пишет?
— Особенного ничего, мой друг, не волнуйся.
— Неправда, мамочка, неправда, если бы он не писал ничего особенного, ты бы не плакала, нет, нет, я знаю… я догадываюсь, вероятно, у нас случилось какое-нибудь несчастье. Может быть, папа заболел… может быть, даже умер!..
С этими словами Соня припала головою к коленям матери и тоже начала тихонько всхлипывать.
— Успокойся, моя голубка, — отозвалась мама, нежно обняв девочку, — папа жив и здоров совершенно.
— Но это письмо ведь от него?
— Да.