Валерия Василевская – В кого стреляет охотник? (страница 2)

– Правильно мы рассуждаем, товарищ старший лейтенант?

– Так-то оно вроде так… – Старлей, неулыбчивый и немолодой, долговязой комплекции, с худыми свисающими плечами, подал Полозовым журнал для подписи показаний. – А с другой стороны, героизм доморощенный до добра не доводит. Могло б вам и руки, и головы оторвать. Лежали б у нас рядочком не два, а четыре тела.

– Если б все такого мнения придерживались, – возразил Николай, – мы бы с брательником не здесь, а в Карабахе головешками обугленными лежали. Нас сержант Седовласов, из горящего дома, задохнувшихся, контуженных, на воздух вынес. Сначала одного, потом за другим в пекло шагнул.

– Мы через две войны прошли, друзей из пылающих танков доставали, живых и мертвых, – добавил Виталий негромко. Не для хвастовства, на фразу о «доморощенном героизме» обиделся. Оставлял за собой право на подвиг в мирное время.

Старлей смолчал, но остался при неколебимом мнении. Подвиги в мирное время ему совсем не нужны – они вешают на его шею лишние трупы. А еще, быть может, подумал, что лучше бы этих поганых внутренних войн не было никогда, и простые советские труженики, по утвержденной традиции, получали бы ордена и путевки в профилактории за доблестные победы на трудовых фронтах.

Вдруг меня словно в спину толкнули:

– В машине был ребенок!

Сразу несколько специалистов оставили измерения, уставились в мою сторону. Братья аж покраснели с досады:

– Не было там больше никого, мы проверяли.

Разумеется, ребенка в машине уже не было – проверяли не только они. Встряла я громко и не обдуманно.

«Интересно, опасность взрыва до сих пор сохраняется?» – паниковал краешек моего сознания. А перед внутренним взором стояла картина: женщина смотрит в глаза, наполовину опустив тонированное стекло задней дверцы. Ниже видны отпечатки крохотных детских ладошек, словно на затемненной черно-белой фотографии. Через секунду меж пальчиками появляются два пятна – лобик и носик – малыш прислонился лицом к окну. Нет, я не могла ошибаться. Но как я могла забыть?

– В этой машине был ребенок два часа назад. – Неприятно, когда тебя принимают за неадекватную, приходится отстаивать свою правоту.

Лейтенант неохотно открыл журнал:

– Вы хотите сделать заявление? Фамилия, имя, отчество? Имеете при себе паспорт?

– Кузнецова Евгения Павловна. Паспорт есть, пожалуйста.

– Приезжая? Временная прописка имеется?

– Приехала к сестре из Нижнего Новгорода. Пробуду в Москве недолго. На неделю прописка не требуется.

– Адрес сестры?

– Переулок Калачный, дом 15, квартира 15. Но остановилась у подруги: Муркино, Котовского, дом 9, квартира 3.

– Вы сегодня уже видели эту машину?

– Около часу дня.

Любознательные москвичи, просмотрев аттракцион «погрузка трупов», выстроились полукругом вокруг самозваного свидетеля. Свидетель старалась отвечать громко, четко и аргументировано.

– То есть, вы судите о ребенке в машине по едва заметным пятнам? – с насмешливым недоверием переспросил лейтенант.

– Симметричные детские ладошки с пятью пальчиками нельзя назвать пятнами. Прислоните ладонь к окну «Джипа», и вы убедитесь, что ее можно разглядеть.

Ой, зря я это сказала. Не надо учить оперативника проводить следственный эксперимент. Кривая симпатии сыскаря к своему добровольному помощнику поползла резко вниз. Вопросы зазвучали сквозь зубы, с издевкой. Я защищалась, как могла.

– Лицо убитой женщины искалечено. Вы не можете быть уверены, что видели именно ее.

– Пострадала одна сторона лица, другая очень похожа.

– Вот как? Некоторое внешнее сходство – еще не идентичность, не так ли?

– Разумеется. Но крупная родинка на правой щеке украшает не каждую женщину.

– Вот как? У вас быстрая память? Номер машины тоже запомнили?

– У меня женская память. Я легко запоминаю лица, одежду, прически. Но у меня нет памяти на цифры.

Язва в голосе лейтенанта вызрела до желудочной:

– Вот как? Откуда взялась уверенность, что машина именно та?

Очень хотелось ответить: «Индюк, ты расследуешь двойное убийство. Любая информация может быть полезна, любой очевидец дорог. И ты при исполнении, индюк, веди себя корректно». Но пришлось набираться терпения, корректность проявлять мне:

– Я этого не утверждала. Можете записать так: сегодня, около тринадцати часов, очень похожая женщина проезжала по улице Черешневой, в очень похожей дипломатической машине, с ребенком на руках. Ребенку, судя по росту и величине ладошек, от года до двух. Кто был за рулем, я не видела. Если женщина не меняла каждые два часа по дипломатической машине, то и автомобиль, и водитель те же. Кстати, номер «Джипа» и лицо водителя мог запомнить милиционер, который стоял неподалеку. Похож на Гогу Круценко, это все, что могу сказать.

– Вот как? Распишитесь и оставьте номер телефона. Возможно, вы нам понадобитесь. – Дежурная фраза была брошена с явным подтекстом: «Ходять тут всякие, работать мешають».

Как ни старалась, ни умничала, все равно в дураках осталась. Похоже, со времен Алексея Максимовича никого не волнует вопрос: «А был ли мальчик?» И я решила уйти. Слишком много событий за день, устала, и есть очень хочется.

Ранние ноябрьские сумерки смягчались старанием фонарей, горящих через один: электричество экономили. А между светильниками тьма стоит сгустками – хоть грабь, хоть убивай. Хорошо, движение по тротуару активизировалось, люди домой возвращаются. А то я вдруг нервная стала, иду и оглядываюсь, как будто бы за спиной костлявая смерть подбирается. Внезапно посыпал снег, тяжелый и мокрый, закружил, бросаясь в лицо. Я надвинула капюшон и еще раз порадовалась непромокаемому приобретению.

Навстречу проехал белый автомобиль с американским флажком, работники посольства спешили опознать своих. Долго они собирались. А может, собрались быстро, но простояли в пробках. Что я знаю о жизни этого города? По правде сказать, ничегошеньки. Не вызывает во мне столица ни зависти, ни любопытства. Сяду сейчас в вагоне подземного электропоезда, миную красоты центра, поднимусь на станции «Печатники». Затем двадцать минут на автобусе, морщась от ароматов свалок и очистных сооружений Курьяново. Финиширую в чистеньком Муркино, скорее всего, с шабашником. А столица останется позади, лакомая для многих, труднопереваримая для большинства. И мерцает в городе-спруте искорка моей души – двоюродная сестренка, одна, из четырнадцати миллионов борцов за индивидуальное благосостояние.

Задумала Василиса в столице выскочить замуж, и не иначе, а за мультимиллионера. Устроилась официанткой в шикарный кабак на Арбате, цепляет время от времени папиков и мажоров. Или ее цепляют, у всех своя точка зрения. А когда округлый животик стал вырастать под фартучком, ситуация «как в мексиканских сериалах» не повторилась. Русские мужики не сравнимы с заокеанскими – не стали страдать и драться, оспаривая отцовство. Друг в друга пальцами ткнули и разъехались на шикарных тачках к будущим приключениям.

Василиса вернулась в Нижний и родила мальчонку. Но не сделала должных выводов: подарила кулек с синей ленточкой сестре с заботливой теткой (родители Василисы давно погибли в аварии), и опять в Москву укатила.

С тех пор миновало пять лет. Ни полушки на содержание Андрейки мы не видали. Зато сестренка рассказывает, все у нее замечательно: с одним пустозвоном рассталась, зато другого нашла, значительно лучше прежнего. С одной квартиры попросили, зато в другую переехала, с видом на исторические достопримечательности. Меня зовет большие деньги зашибать. Сколько зарабатывает сама, целомудренно умалчивает – в Москве считается дурным тоном говорить на подобные темы. Друзья намекают, что столь деликатный вопрос могли б обсудить с кукушкой судебные исполнители.

А племянник меж тем растет, мамой меня называет. Я работаю, мать на пенсии. Так и живем-не бедствуем, судебные склоки нам ни к чему.

Хорошо осуждать чужих, свое дорого. Мы с мамой Василису не понимаем, но получается, как будто бы ей потворствуем. О том, что родная мамочка должна о сыне заботиться, теплом души согревать, на правильный путь наставлять, мы в своих тактичных посланиях уже не упоминаем. Раньше пробовали. Но Василиска упреки в упор игнорирует. Будто не было их вообще. Будто читать разучилась на отдельно взятой цитате.

Пригородный до Муркино, как обычно, только отъехал. Предстояло его поджидать битый час у запертой станции или жертвовать очередной купюрой. Одинокий бомбист выдал неоспоримое:

– Сто рублей.

Кто б сомневался. Я оглянулась по сторонам, ища желающих разделить ценовую нагрузку. Сгорбленный старичок мялся неподалеку, стеснялся подойти.

– Вам тоже в поселок, дедушка?

Старик кивнул, побурчал что-то невразумительное и бочком подошел поближе, прикрывая лицо от метели каракулевым воротником длиннополого брежневского пальто.

– По пятьдесят рублей, согласны?

Опять бурчание. Ну и ладно, сама заплачу. Я устроилась впереди – люблю смотреть в лобовое стекло, наслаждаться простором. Дед протиснулся на заднее сиденье.

– Муркино, Котовского, дом 9.

Сочетание, конечно, забавное. Водитель усмехнулся, будто в первый раз услыхал. Чуть было не тронулись с места, но у меня запел сотовый:

– Евгения, ты где? – Элечка, подруга Василисы. Мой добрый ангел, приютивший писаку-авантюриста в чужом городе.

– В Курьяново, села в машину.